Гнёзда Химер
Шрифт:
— И что мы будем с ним делать? В море бросим? — сквозь смех спросил я.
— Можно и в море бросить, — совершенно серьезно согласился Хэхэльф. — Но будет лучше, если мы его тихонько свяжем, чтобы поутру не разбушевался, и оставим при себе. Никогда не знаешь, что может завтра понадобиться!
Только что я был уверен, что больше никогда в жизни не смогу выполнять физическую работу. Даже снять с себя мокрую одежду казалось мне настоящим подвигом. Но мне пришлось принять активное участие в плетении веревочного кокона вокруг недомытого после Узорной мазаницы тела спящего пирата. Потом мы аккуратно разместили его тушу на корме, подальше от драгоценного содержимого сундука. Надо отдать должное Давыду Разъебановичу: он не доставил нам никаких хлопот. Спал, как невинный младенец, упакованный в рекордное количество сухих памперсов. Впрочем, он и был в некотором роде младенцем, да еще и нетрезвым…
— Это и есть твоя кумафэга? — спросил я Хэхэльфа, с любопытством разглядывая маленькие мешочки из очень тонкой коричневой кожи, туго набитые чем-то сыпучим. — Неужели это действительно такое великое сокровище?
— Боюсь, ты до сих пор не представляешь, ЧТО попало к нам в руки, — устало улыбнулся он. — Говорят, дуракам везет. На дурака ты не слишком похож, но неосведомленность явно прибавляет тебе удачи!
Он развязал один из мешочков и высыпал на ладонь небольшое количество содержимого: желтая с черными и красными вкраплениями смесь, похожая на мелкую чайную крошку.
— Это кумафэга, Ронхул, — веско сказал он. — Самая ценная вещь в этом Мире! Или почти самая ценная. Ребята вроде меня едят ее, чтобы творить настоящие чудеса — это к вопросу о том, как мы будем добираться до Сбо без команды… Так что любой халндойнец догола разденется, чтобы заполучить хоть один такой мешочек. Впрочем, я понимаю, почему Бэгли вез ее в Землю Нао: там народ побогаче, да и желающих поколдовать куда больше, чем у нас… Впрочем, мои друзья бунаба тоже с радостью заплатят за такой мешочек. Когда бунаба едят кумафэгу, их посещают чудесные видения. Но обычно они покупают ее из более практических соображений: мажут кумафэгой носы диких зверей, и звери тут же становятся смирными и послушными, а некоторые даже начинают понимать человеческую речь. Можно околдовать какого-нибудь дикого азада [49] и посылать его каждый день в лес, охотиться на литя. А если повезет, можно приручить больших птиц и обзавестись летающей колесницей — великая редкость в наших краях! Они — хозяйственные ребята, эти бунаба…
49
Азад — хищник, животное хурмангара, не слишком умный, но порой поддается дрессировке (например, если у вас есть кумафэга). Встреча с этим зверем довольно опасна, но хороший охотник вполне может справиться с ним в одиночку. Мясо азада не едят, но охотно используют его великолепный мех и прочную кожу для изготовления одежды и прочих хозяйственных принадлежностей.
— Понятно, — удивленно кивнул я. И с любопытством спросил: — А что будет, если я съем немножко?
— Ты? Понятия не имею! — честно сказал Хэхэльф. — Может, ничего и не будет. Вот на людей Мараха, например, кумафэга вообще не действует — по крайней мере, так говорят. А может, начнешь чудить… Так что прошу тебя: воздержись от экспериментов, пока не доберемся до Сбо, ладно?
— Я вообще не ахти какой любитель экспериментов, — вздохнул я. — Черт с ней, с твоей кумафэгой! Скажи лучше: у тебя здесь есть сухая одежда?
— Сколько угодно! Поройся в моей каюте, — Хэхэльф радушным жестом указал мне на распахнутую дверь палубной настройки, больше всего похожей на вигвам индейского вождя, сооруженный из дорогих узорчатых ковров. — Надевай, что найдешь, мне не жалко. И мой тебе совет: ложись-ка ты спать, Ронхул Маггот. Ты сейчас похож на невыспавшегося утопленника, герой!.. Впрочем, делай, что хочешь, главное, меня не трогай. И не пугайся, если что-то покажется тебе странным. Я собираюсь хорошенько поворожить. И плохая новость, напоследок: если захочешь жрать, затяни пояс потуже. Я не оставлял на корабле запасов провизии. Вот бутылка местного вина в каюте имеется. Не сибельтуунгское сиреневое, конечно, но тоже очень даже ничего.
— Главное, чтобы не альганское розовое, — заметил я, с содроганием вспоминая вечеринку у Таонкрахта.
— Альганское розовое у нас на Халндойне даже портовые нищие не пьют! — возмутился Хэхэльф. — Мое вино — стоящая вещь. Весьма рекомендую, только смотри, чтобы тебе дурно не стало, на голодное-то брюхо! Ничего, денек продержимся, а вечером, глядишь, и дома будем.
— Всего-то? Ну, до вечера мы точно продержимся, — согласился я. — Если очень припечет, съедим нашего пленника. Какое никакое, а все-таки мясо!
— Говорят, страмослябы невкусные, — заметил Хэхэльф. — Я сам не пробовал, но готов поверить на слово!
— Я тоже, — рассмеялся я.
И отправился переодеваться. Долго рылся в груде чужих вещей, наконец нашел рубаху из плотной жесткой ткани и такие же штаны. Одежда висела на мне как на вешалке: по сравнению с моим приятелем Хэхэльфом я оказался весьма хрупкой конструкцией. Но вещи были сухие и теплые — счастье, о котором я и мечтать не смел!
Я вернулся на палубу, аккуратно развесил свои мокрые шмотки и одеяло Ургов. Давешний скоростной заплыв на длинную дистанцию вполне можно было считать большой стиркой — и правильно, надо же когда-то и этим заниматься…
Хэхэльф сидел на палубе и сосредоточенно доедал содержимое вскрытого мешочка. Обернулся ко мне, невольно улыбнулся и покачал головой.
— Ты похож на голодное привидение, Ронхул! — весело сообщил он.
— Сам просил тебя не отвлекать и сам же отвлекаешься, — проворчал я. В глубине души я подозревал, что вид у меня тот еще, но хихиканье Хэхэльфа окончательно выбило почву из-под моих ног.
— Тут не захочешь, а отвлечешься! — ехидно сказал он. — Да не переживай ты так: завтра переоденешься в свое барахло и снова станешь приличным человеком…
Потом Хэхэльф отвернулся, умолк и плашмя улегся на палубу. Со стороны это выглядело так, словно он внезапно заснул.
Я немного посидел, разглядывая постепенно светлеющее небо, и понял, что больше всего на свете хочу принять горизонтальное положение. Идти в «вигвам», как я про себя окрестил капитанскую каюту, мне почему-то не хотелось, так что я вытащил оттуда здоровенный кусок толстой шерстяной ткани, постелил его прямо на палубе, на максимальном расстоянии от неподвижного тела Хэхэльфа и свернулся клубочком на этом жестком ложе, как старый усталый пес на подстилке. Впрочем, по сравнению с существованием на страмослябском корабле, это было почти райским блаженством!
Стоило мне закрыть глаза, как палуба подо мной пришла в движение. По счастию, устилающие ее доски не зажили бурной неорганической жизнью, как в каком-нибудь фильме ужасов. Да и не было никаких палубных досок, поскольку корабль Хэхэльфа был сделан не из дерева, а из какого-то странного материала матово-черного цвета. Я вполне мог бы счесть его пластиком, если бы употребление данного термина в условиях мира Хомана не казалось мне полным безумием. Только чудовищная усталость помешала мне допросить Хэхэльфа и выяснить, из какой такой загадочной хрени сооружен его ненаглядный «Чинке», и теперь я был вынужден развлекаться построением самых несусветных гипотез на сей счет. [50]
50
«Чинки», как и все остальные корабли цивилизованных жителей этого региона, был построен из шанта. Этот минерал — не уверен, что данный термин тут уместен, но другого не могу подобрать — черного цвета, в естественном состоянии горит не хуже, чем уголь. Смешанный с обычной водой, шанта становится чем-то средним между очень плохим хрупким металлом и хорошей глиной, не нуждающейся в специальном обжиге. Но при небольшом добавлении воды из Охо (насколько я понял, Охо называется удаленная от обитаемых мест часть мирового океана, волшебную воду которой привозят специальные купеческие караваны) шанта становится самым прочным металлом, при этом — очень легким и простым в обработке. Поскольку у всех цивилизованных народов Хоманы очень трепетные отношения с деревьями и прочей растительностью, они никогда не строят свои корабли, дома, пристани и т. п. из деревьев. Только такие «отморозки» как страмосляба позволяют себе рубить деревья для строительства кораблей, что не делает им чести и не способствует улучшению их отношений с соседями.