Год Дракона
Шрифт:
Он замолчал, потому что не мог говорить больше. Если с ней что-нибудь случится, я стану настоящим драконом, подумал он. Даже не потому, что хочу… Потому, что ничего не имеет смысла без нее. Вся моя жизнь, которую я даже не жил. Работал, как одержимый. Все сделал, чтобы свои и ваши мечты сделать реальностью. Потому что мечтал о том же, о чем вы сами мечтали… Столько всего натворил, чтобы вы увидели, как нужно, как все может быть на самом деле. Чтобы людям… И она поняла. А вы…
– Пан Данек… Нам нужно время… Не бывает все сразу…
– У вас было время. Сколько лет… Столько лет, – можно вырастить целую кучу здоровых, красивых, веселых и умных детей. Которых не будет у нее – и тоже из-за вашей поганой болтовни. Больше времени я вам дать не могу. Его больше нет, – ни у меня, ни у вас.
Он обвел их взглядом, – таким взглядом, от которого они снова сжались, – и, усмехнувшись, стремительно вышел прочь. Только полы плаща взметнулись черными крыльями.
Он так ушел, как будто остался… Они по-прежнему ни голов, ни взгляда не могли поднять. Она любит тебя, как родного отца, вспомнил Ботеж слова, что сказал ему Майзель. И я ее люблю… Вот оно что, подумал он. Все дело-то в этом, вот в чем все дело. Кто любит, тот понимает…
– Я завтра иду на телевидение, – сказал Ботеж. – Я не они, я не могу, не имею права говорить за всех, от имени и по поручению… Я только за себя скажу.
– Я с тобой, Иржи, – проговорила Полина. – Я с тобой. Я думаю, ты можешь завтра сказать за всех… Мы можем. Только что мы им скажем, Иржи?!
– Ничего сложного, Полинушка. Ничего особенного. Они ведь и не ждут от нас ничего… Скажем – вот вам наша рука. Скажем – мы с вами. Скажем, что наше королевство – это и есть наша «res publica», наше общее дело. Попросим эфир утром, в новостях, чтобы и в Минске… И скажем Елене самое главное… Скажем ей это – быть может, она услышит, ей так нужно услышать это от нас именно теперь…
ПРАГА, 18 МАЯ, БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. ВЕЧЕР
Вацлав с Мариной ждали его в Малом кабинете.
– Что опять случилось? – повернулся к Майзелю Вацлав, когда тот вошел.
– Елена… Да, – Майзель раскрыл заверещавший телефон и поднес трубку к уху.
– Еленочку твою посадил на борт до Белостока, поляки встретят ее там и проводят через границу, – сказал Богушек. – Наши на той стороне в курсе. Чемодан с лекарствами дал. Упаковал ее, как надо, по высшему классу, уж будь спок… Жучка подсадил. Пассивного, засечь не выйдет у них, все в цвет. Сонечка жива, в больнице в Степянке… Знаешь, где это?
– Да. Говори. Говори…
– Сотрясение мозга, растяжение шейного отдела. Синяки, ссадины. Переломов нет, цела. Может быть, кровоизлияние во внутренних органах или ушибы, опять же, но с их техникой этого сейчас не определить. Серьезно, но не смертельно. Врачи, все в цвет. Человек уже сидит под дверью…
– Вывези семью. Пообещай гражданство, какое угодно, на выбор. Деньги. Все, что захочет… Пусть стреляет в любого.
– Перестань меня опускать, Дракон.
– Извини. Извини, Гонта…
– Проехали. В цвет. Это Павел ее туда привез. Парень клад, в самом деле…
– Не спускай с них глаз, Гонта.
– Указания будут?
– Не знаю.
– Оп-паньки…
– Подождем вестей от Елены.
– Понял. До связи…
Майзель закрыл телефон и поднял глаза на монаршую чету.
– Что ты начал говорить? – нетерпеливо спросил Вацлав.
– Елена поехала туда.
– Что?!
– Ты плохо стал слышать?!
– Твою мать, твою мать, чертова баба… Как ты мог ее отпустить?!
– Попробовал бы не отпустить, – усмехнулась Марина. – Сказала, небось, – не пустишь, уйду. Так, Данечку?
Майзель кивнул.
– Она к Сонечке поехала…
– Что?!
– Корабельщиковых убили.
Марина перекрестилась, Вацлав тоже:
– Что с малышкой? – спросила Марина.
– Жива. Не смертельно.
– Нельзя ее увезти?!
– Нет. В рамках спецоперации – нет. Нужен летающий госпиталь, реанимобиль… Сейчас – нет.
– Все, Вацек. Придется подождать с войной…
– Что она задумала?
– Она хочет с ним поменяться.
– Что?! Она сказала?!
– Я ее знаю, величество, – вздохнул Майзель и вдруг улыбнулся. – Я ее так знаю…
– Дальше.
– Она хочет поменять себя на Сонечку и ребят. А потом подарит ему его поганую жизнь.
– И что?!
– Не знаю. Я могу только предполагать, как она собирается строить торг.
– И?!
– И мы не тронем его. Потому что она даст ему слово, и ни ты, ни я не посмеем это ее слово нарушить.
– Ох, княгинюшка, – простонал Вацлав. – Куда ж ты полезла-то…
– Нужно успеть, пока она не дала ему слова.
– Марина… Вся операция псу под хвост…
– Значит, туда ей и дорога. Плохо, значит, думали, дорогие мои рыцари плаща и кинжала. Думайте снова.
– Вызовите сюда русского посла, – сказал Вацлав в селектор. – Иди к детям, Марина. Сейчас тут будет очень мужской разговор…
ПРАГА, 18 МАЯ, БОЛЬШОЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. НОЧЬ
Кондрашов вошел в королевский кабинет, сделал несколько шагов и остановился. Вацлав сидел за столом, и в кресле напротив сидел еще кто-то. Кресло развернулось, и Кондрашов увидел Майзеля, оскалившегося так, что у дипломата екнуло в кишках:
– Здравствуйте, Михаил Аркадьевич.
– Мы можем говорить по-чешски, – улыбнулся Кондрашов. В животе у него снова екнуло. Он знал, что Майзель не то из Украины родом, не то из этой проклятой Белоруссии. Ему докладывали. – Его величество…
– Его Величество – немного Романов, – медленно, без всякого акцента сказал Вацлав. – И я с тобой стану говорить по-русски, чтобы ты не сказал потом, что плохо меня понимал. Сесть!!!