Чтение онлайн

– Женя, ты чего такой сегодня? – она улыбнулась; никто кроме нее так красиво не улыбается.

– Да день хорошо прошел! Солнце светило, но не грубо. Продуктивный день, закончил несколько песен, попробовал всякие новые штуки. Вот, – я протянул ей флешку, – принес тебе послушать. Сегодня так радостно, мне аж странно. Прикол, иду я по улице, чуть ли не бегу домой, а мне в спину кричит девочка какая-то мелкая: «Дядя, не беги, упадешь». Мне так приятно стало, такая мелочь, а важная, из ниоткуда. Хотел было обернуться, ответить, а она затем говорит: «Ты говно». Умора.

– Да, смешно, – она плохо меня слушала, устало.

– А твой день как прошел?

– Как всегда. Хочешь, чаю попьем?

– Ты спать хочешь, не надо. Что значит: «Как всегда?».

Мы улеглись в кровать под ее голос. На работе, как обычно, полный сюр. Всей бухгалтерией пытались придумать, где достать воду, если ее завтра выключат. Пришел ответ из издательства: тем не понравилась обложка, которую нарисовала Лера для детского журнала. Она мне показывала ее: мальчик и девочка собирают для робота-кота детишек – робо-котят. Редактор посчитал этот рисунок обидным и тяжелым для восприятия детьми.

– Дети же пойдут к родителям, – пародировала голос редактора Лера, – будут спрашивать: «А как это у робота-кота не может быть детей? А у нас может не быть детей? А что делать, если их не может быть?». Вот и дали отказ.

– Ты матери звонила? Как там Кирюха?

– Буянит, по нам скучает. Надо бы съездить, проведать их.

– Поедешь на выходных? – спросил я. Видеться с матерью лишний раз не хотелось. Боюсь представить, какие ужасы мог увидеть мой сын рядом с ней. Но оглядываясь в прошлое и вспоминая, почему мы отдали его на время матери, я понимаю – лучше варианта не было. Мы здесь как кильки в банке. Ладно бы мертвые, лежали бы себе вкусные, солененькие. Но мы живые, голодающие, а ребенку такое видеть… мне стыдно. С другой стороны – чему может научить моя мать? Посмотрите на меня, безработного неумеху. Ну, ничего, выживали – будем выживать. На таких Россия и держится, будь ей неладно.

– Мне работать надо, Женя. Ты бы сгонял лучше.

– А я не работаю? Я, между прочим, предложение получил, буду постановку делать! – соврал я.

– Правда? – Лера нависла надо мной. – Не врешь?

– Ты наконец-то честно улыбнулась.

– Дурак ты, Женя, – она прижалась к моей груди; такая теплая, аккуратная. – Очень рада за тебя.

Проснулся я посреди ночи, мне не хотелось спать. Облака робко закрывали звезды и стучались к нам в окно. Холодно было, сквозняк. Лера устала и крепко спала, ей нужно было вставать через несколько часов, а мне – не терять ни минуты. За свою долгую жизнь я понял, что моменты счастья – на то и моменты, что пролетают они быстро и незаметно. Каждым из них нужно пользоваться по полной, выжимать из себя все настоявшиеся идеи, задумки, будь это рисунок кота на салфетке или короткометражное кино. Состоянием своего великодушия я планировал пользоваться на тысячу процентов, несмотря ни на что. Чтобы не будить Леру, я сидел в освещении свечи – мой вечный огонь. Он часто отвлекал меня на другие мысли. Небесполезные. Бодрящие и умиротворяющие одновременно, за что я мог быть ему только благодарен. К рассвету половина сценария была готова. Меня унесло в сновидения, когда дети шли под окном в школу. Под их мягкий оголтелый вой я спал и видел, как огонь меня нежно обнимает и Лера целует в лоб – ключ моей необъятной, травмированной души. Мы не богаты – ну и ладно.

Несколько недель я занимался только музыкой и ничем другим. Моя цель жизни как она есть – музыка, я нагишом, передаваемый звуком. Она выдает меня с потрохами, но в то же время может и спрятать, создать образ, за которым таится чудище. Это не терапия и не лекарство, больные могут идти вешаться или лечиться в медицинские учреждения. А музыка – что-то настолько сакральное и откровенное, мощнейшее выражение себя вовне. Что только музыка может рассказать! Она веселит и заставляет грустить, в ней любой дурак пытается себя найти, и – поразительно! – находит. Музыка без слов способна развязать язык, и заставить владельца им подавиться. К сожалению, хотя… Не, мне все равно, но в музыке есть и люди, которым с ней даже рядом находится нельзя. Не хотелось вспоминать о них каким-либо словом – ни добрым, потому что доброго к ним чувствовать нечего, ни плохим – недостойны они злобы. Сочинялись песни, и герои в них поднимались, а потом падали, спасая тем самым остальных. Совершали ошибки, исправлялись, но не в лучшую сторону. Никаких вымышленных миров, только неприглядная реальность с трамваями, автобусами, продуктовыми, вытоптанной травой за трансформаторной будкой. Лера делала вид, что ей нравится, но перво-наперво волновали ее деньги. Как бы я ни пытался, не получалось увести ее из настоящего в вымышленное. Может потому, что вымышленное от реального отличалось только поступками людей: реальный Вася никогда бы не стал бороться за свою любовь, а просто напился бы.

Дождливым грязным днем я уснул у себя в студии. Дремал недолго, зазвонил телефон.

– Евгений Алеев, здравствуйте! – манерно поздоровалась женщина. – Меня зовут Виктория, я персональный ассистент Константина Верещагина, куратора перформативных программ в Ельцин-Центре. Ваш номер нам дал Виктор Целюсин.

– Да, здравствуйте, – мне не нравился ее голос, будто бы со мной общался робот, не знакомый с интонацией человеческой речи. – Чем я могу помочь?

– Смотрите, Константин недавно послушал ваше музыкальное сопровождение, и у него появилась идея использовать ее в нашей ближайшей постановке. Сейчас идут генеральные репетиции, и знаете, услышав вашу работу, многие актеры просто без нее теперь не могут.

– Какой постановке? – заинтересовался я. – Как это вы используете композиции мои?

– Если хотите, я вам пришлю на почту сценарий и короткое описание для прессы.

– Да, конечно. Я вам смской отправлю почту, – беспричинно волновался я. – А вот, Вика, смотрите. Вы сказали, что репетиции идут. Есть возможность поприсутствовать?

– А у вас Телеграма нет?

– Чего нету? – не расслышал я.

– Телеграма. Или Вконтакте? Может, другого мессенджера?

– Нет, ничего нет. Давайте на почту.

– Конечно, Евгений. Завтра утром репетиция вроде, в десять утра, если я не ошибаюсь. Константин будет тоже, он очень хотел бы с вами познакомиться.

– Я не из Екатеринбурга, Виктория, – признался я. – В Ельцин-центре не был.

– Да? Странно, просто Виктор всю жизнь живет в Екатеринбурге.

– Ага, конечно, – мне стало по-садистски смешно. Может, стоило рассказать ей, как мы с Виктором бегали по омскому лесу голые одной невыносимо холодной зимой, наевшись галлюциногенных грибов, после которых он стал тем, кем является? Екатеринбург его красил намного больше, чем он то место, где жил ранее.

– Хотите, я вам сценарий пришлю? Или видео с репетиции? – переспросила она.

– Как называется-то постановка?

– «Бесконечный поток», – гордо ответила она, будто сама придумала его.

– Ага, – название мне сразу не понравилось. – Присылайте.

– То есть вы не против, чтобы ваша музыка использовалась во время выступлений?

– Мне надо своими глазами увидеть, прежде чем дать ответ. Всего доброго.

Как бы сильно я ни сопротивлялся этому чувству – когда кому-то нравится то, что ты делаешь – окончательно я от него избавиться не мог. Всегда приятны одобрительные слова, даже если их произносит какой-то обрыган или зазнавшийся пес. Я пережил то ничтожное ощущение, что принято называть «комплексом самозванца». Во мне сомнения нет, уже лет как десять, и никогда более не будет. Нравится ли сотрудникам Ельцин-центра или не нравится – мне было все равно. Мне сейчас все равно. И мне будет все равно. Не стоит терять сноровку и хлопать глазками на ласки этих хищников неотесанных. Как бы модно они ни одевались, и сколько бы книг на полках ни стояло – искусством они никогда не жили. Посмотрим, что они там насочиняли в своих либеральных хоромах.

В своем городе я чувствовал себя чужим. Ничего я о нем не знал. Я больше не был молод, чтобы интересоваться миром вокруг, но недостаточно стар, чтобы захотеть местность вокруг себя преображать. Какой была, такой пусть и остается, не моя эта забота. Волновало меня только одно – будущее Кирюхи, моего первенца и единственного сына. Он пусть сам решает, оставаться ли ему в Новосибирске и делать из этого отшиба цивилизованной России рай для себя и своих детей или сторчаться тут, как люди до него, или все-таки уехать в одну из столиц, в тот же Екатеринбург, и там отбросить корни. Чувство отцовства – самое сильное из мужских чувств. К женщине можно чувствовать близость, но только ребенку можно даровать любовь. Одно только «но»! Нельзя любить другого, не полюбив себя. И будь я проклят, я хочу, чтобы мой сын был любим, не голодал и не закончил свою жизнь в сожалениях и поисках крайнего – кто виноват в том, что он то, что он есть? Представляю, как на смертном одре он нависает надо мной и с презрением шепчет: «Гореть тебе». И без тебя знаю.