Шрифт:
ПРОЛОГ
Если вы проснулись утром в казарме и увидели, как недавно прибывший из учебки сержант застроил всех старослужащих вашей роты, откройте глаза по второму разу, товарищ солдат! Вы спите!
Что? Вы все-таки не спите?!! О боже! Мир сошел с ума! Зачем вы родились на свет?!
Нет! Все сон, все дурной сон! Глаза открылись. Все хорошо, все очень хорошо. В шеренгу построены сержанты всего батальона! Какое счастье! Нет, сержантов жаль, они будут сейчас отжиматься. Как все здорово! Можно не волноваться за Российскую армию - она по-прежнему непобедима.
Да здравствует наш дурдом! Самый правильный дурдом в мире!
Глава 1
Весна. Снег еще не сошел с клумб Припрудненского райвоенкомата, а по его ступенькам начали шаркать будущие вояки от Тверской губернии.
Витек вошел в зеленые ворота с красными звездами, преисполненный большого желания стать настоящим бойцом. Его могли посадить за угон. Взяли его менты. Взяли. Но так как он в первый раз… Вообще-то, не в первый, это попался в первый. А чего не подкалымить, если в машинах сечешь? Вот и заработал…
Или в армию на два года, или в тюрьму на три. Выбор очевиден. За решетку кому хочется-то? К тому же служба биографию не портит. Соображай.
Подойдя к дежурному, Витек хотел отдать честь, но передумал и отдал повестку. Все-таки честь дороже, зачем же ее бесплатно отдавать.
Капитан прочитал фамилию, порылся в бумагах, вытащил из стопки личных дел одну тоненькую папочку и отложил ее на край стола.
– Резинкин, иди в шестнадцатую.
Оказавшись в длинном коридоре, худощавый блондин быстро нашел нужную ему дверь. Надпись большими буквами, сделанная от руки толстым красным фломастером на куске ватмана, гласила: «Медкомиссия». Ниже карандашом приписали: «Перед посещением выпить ртуть, принести анализы диабетика, сточить пятки, чтобы походило на плоскостопие. Но лучше сделать операцию по смене мужского достоинства на аналог, но женский. И недостойный». Бумажечка держалась на двери, как и все в нашей стране, ненадежно, с помощью ниточки, надетой на вдавленную кнопочку.
Внутри комнаты одна длинная скамья, несколько крючков для одежды и еще одна дверь, ведущая в соседнее помещение. Тоска одолевала всех, кто входил сюда. Только не Витька. Ему врачей надо пройти - сто пудов. Он сам себя уже годным признал заранее. Пусть во всех бумагах пишут «годен».
Около единственного большого окна стоял одетый лишь в семейные трусы парень. Повернув на шум лысую голову, он со знанием дела рекомендовал раздеваться.
– Здесь ждать не любят.
– Варягин!
– донесся женский голос из-за стены.
– Меня, - пацан исчез в боковой двери, топая босыми ногами по каменному полу.
Витек остался наедине с двумя коричневыми облупленными дверьми. Только он успел стащить с себя штаны, как ввалилось сразу трое. Салаги, такие же, как и он.
Призывники шарили глазами по Витьку и висящей на крючках одежде.
– Чего стоите, раздевайтесь, здесь ждать не любят.
– Резинкин, - услышали все, и Витя подался к врачам.
– Топай-топай, - пробасил один из троих пришлых, отличавшийся от остальных шириной плеч и узким лбом.
В соседней комнате под давно не беленным потолком висел засиженный мухами молочного цвета плафон. Стены имели едко-зеленый цвет, разбавленный ярким пятном плаката с оптимистическим названием: «Дифтерия, холера и СПИД вокруг нас». Акварельными красками изображены были довольно отвратные типы, выдающие себя за эти болезни, а внизу буквами помельче: «Встретим их достойно».
– Это с хлебом и солью, - догадался Витек.
Немолодая женщина, склонив голову над столом, наяривала ручкой по одной из страниц в чьем-то личном деле. Рядом с ней сидела толстуха в больших очках. Она теребила ручку в пальцах и ничего не писала.
В углу комнаты стояли ростомер и весы, рядом с ними - медсестра в самом белом халате из всех, что были на присутствующих, и в шапочке с кружавчиками колора спелой ежевики, бегущими по краю.
Похоже, он тут никого не интересует.
Резинкин вернулся было обратно в раздевалку.
– Куда пошел?!
– взорвалась толстуха.
Он не обратил на ее рык внимания.
Напустив на себя строгость, Витек в раздевалке объявил:
– Мужики, там сказали, чтобы остальные снимали с себя все.
Трое дегенератов стали переваривать услышанное, а он вернулся к врачам.
– Сердце болит?
– спросила пишущая тетя.
– Нет.
– Идите сюда, - позвала медсестра.
– Ночью ходите?
– Хожу, а куда?
– Не прикидывайся идиотом. Писать ходишь?
– Докторша подняла голову, уставившись на призывника маленькими злыми глазками.
– Рост - сто семьдесят два.
– Писать хожу.
– И как часто?
– Каждую ночь.
– Вес - шестьдесят девять.
– И давно под себя делаешь?
– Под себя с детства не делаю. А в туалет по ночам встаю. Это плохо? Мне никто об этом не говорил, доктор. Мне надо, чтобы все было хорошо. Ночью писать нельзя, да?
– Грудь - девяносто четыре.
– Можно, только не во сне.
– Нет. Во сне не хожу.
– Молодец.
– Размер противогаза - три.
– Корью, ветрянкой, свинкой болел?
– Болел всем.
– Сотрясения мозга?
– Были.
– Сколько раз?
– Два раза, у моей собаки.
– У тебя!
– Не знаю, документально не зафиксировано.
– Руки, ноги ломал?
– Да, правый указательный палец, он теперь не гнется.
– Ну-ка, покажи.
Резинкин посмотрел вниз на ногу.
– Вон видите, не до конца сгибается.
– Иди ко мне, - позвала записывающая антропометрические данные толстуха.
Резинкин послушно подошел к столу.