Чтение онлайн

«И что же вы хотите сказать? — вертится вопрос в голове Сапфира, когда в его присутствии кто–нибудь заговорит об этом. — Эти наши балтийские пароходики не надо было продавать? Но Толя Субчик, ставший хозяином Петербурга, сказал мне: «Сеня, купи». И я дал деньги, которые у меня были. А скажите, пожалуйста, если у вас есть деньги, почему бы их и не дать? А если бы я не дал деньги за эти жалкие пароходики, чем бы Субчик платил зарплату учителям, врачам?.. Им что — подыхать с голоду прикажешь?.. Нет, они не подохли, потому что Сапфир дал деньги».

О том, что он из миллионера превратился в миллиардера, Сеня скромно умалчивал. Молчит он и о том, что после этих счастливых сделок он как–то автоматически, при помощи друзей, которых он и не видел, сделался посредником при продаже за границу карельского леса, и с тех пор восемнадцать вагонов из каждого стовагонного состава плывут в его карман… Молчит Сеня и о многом другом. Психология магната совсем иная, чем психология врача скорой помощи. Об этом он когда–нибудь напишет книгу. Соорудил же книгу «Вхождение во власть» его любезный дружок, а ныне беглый политик Толя Субчик. А он, Семен Сапфир, — он что, разве глупее этого пустого болтунишки?.. Правда, Субчик был профессором и что–то там преподавал в университете, но он, Сеня, разве не знает, как его дружки варганят диссертации?..

Вошла гувернантка Катя, позвала к столу.

Обед как обед, стоит ли расписывать, как люди едят и что они едят? Разве в том состоит высшее назначение литературы? Литература, как и всякий вид искусства, если она хочет быть полезной народу, должна изображать героев. Суворов, хотя и был военным человеком, понимал, что людям нужен предмет для подражания. Солдатам он говорил: изберите себе героя и следуйте за ним. Многие беды, случившиеся в конце двадцатого столетия, у нас и произошли от того, что литература перестала изображать героев. Населила свои страницы уродцами да мерзавцами, вот и я изображаю Бог весть кого. Магнат, конечно, человек необычный, как–то же он исхитрился стать магнатом, ну и пиши ты про его ум и хватку, — тогда и выйдет у тебя герой нашего времени, зачем же обед–то изображать!

И думал я бросить Сапфира, отправиться на Литейный, где Нина Ивановна уж сунула свой понятливый нос в бумаги сапфировой фирмы, но решил все–таки заглянуть в столовую и посмотреть, как же питаются наши богатые и сверхбогатые люди. Ведь ясно же, что питаются они не так, как мы, смертные.

Самое интересное, они едят молча. И стол у них большой, круглый. Такие столы бывают у демократов. За круглым столом не видно старших и младших, все равны, говори сколько тебе угодно и что угодно.

Но в доме Сапфира говорить не любят. Ирина Михайловна молчит потому, что вот уже две недели она никуда не выходит; даже гулять ей запрещается: опасно. Роман дуется на отца, тот не позволяет ему взять из домашнего серпентария сверхредкую гадюку тайпана и принести ее в класс, показать ребятам. Он уже рассказывал друзьям о такой рептилии, и те сгорают от нетерпения увидеть ее и подержать в руках. Каждый бы показал себя храбрецом, обмотал бы ею шею — то–то бы визжали от страха девчонки!

Тайпан, хотя и очень ядовитая гадюка, ведет себя мирно, даже мордочку змеи можно потрогать пальцем, засунуть ее под рубашку. Кусает она лишь в том случае, если ее вздумают гладить как кошку. Роман знает все эти повадки и не боится. Если же в крайнем случае змея неожиданно укусит, тут же на полочке стоят флаконы с сывороткой.

Сегодня он решается вновь попросить отца:

— Зачем же мы заводили серпентарий? Разреши взять тайпана, только на один час.

— Замолчи со своим тайпаном! — взрывается отец. — Я вот прикажу очистить от них комнату — будешь знать!

Тишина за столом становится еще слышнее.

Мода на ядовитых и сверхядовитых рептилий возникла среди богатеев вдруг и стала повальной. Ныне, если ты маститый банкир и того больше — магнат, не моги без серьезной коллекции. Встречаясь, они заводят разговоры, почти профессиональные: есть ли гадюка–птицеед, или змея габонская. В престижной Русской гимназии, где учатся дети богатеев, чаще всего нерусских, кто–то из ребят уж приносил в класс нильских и амазонских крокодильчиков — то–то было шума и визга! Но Роман Сапфир мог принести сверхредкого тайпана или совсем уж ядовитого ластохвоста. Только бы разрешил отец!

Подает свой голос и мать:

— Не вздумай разрешать! Чего еще захотел!

И снова тишина. И на этот раз она уже не нарушается до конца обеда.

Пообедав, члены семьи, недовольные друг другом, расходятся по своим комнатам. У них свои телевизоры, свои компьютеры, свои развлечения. На улицу им выходить нельзя. Отдыхают они только вдалеке от дома, и даже от города: на пляжах Египта, Мертвого моря, на островах Италии и еще дальше. Там их не знают, там они ничего не боятся.

Сапфир едва переступил порог своего кабинета, как раздался телефонный звонок.

Трубку взял неохотно, чаще всего из нее исходили неприятности. На этот раз весть особо скверная: Харченюк «раскололся» — дал показания о сделке с продажей «Сергея Есенина».

Харченюк — это бывший начальник Ленинградского Балтийского пароходства, вот уже два года он сидит в камере предварительного заключения.

Сапфир похолодел от ужасной вести. Невнятно проговорил:

— Сделайте так, чтобы его показаний не было.

— Но они уже есть.

— Я вам сказал! — сорвался на крик магнат.

— Будет дорого стоить.

— Делайте, говорю. Деньги получите у Шахта.

— С Шахтом говорил. Он сейчас не может. Над ним нависли какие–то инспектора.

— Инспектора тоже есть хотят. Я вам сколько раз говорил: неподкупных людей нет. Есть люди, которые дорого стоят, и те, которых можно купить подешевле.

И бросил трубку. Некоторое время сидел в кресле, тяжело дышал. Потом решительно направился к жене. Она у окна, читала.

— В Тель — Авив поедем?

— С удовольствием! Хоть к черту на кулички, лишь бы из этой тюрьмы, — оживилась Ирина Михайловна.

Из ее же комнаты Сапфир позвонил в аэропорт, заказал билеты.

— Самолет отправляется через четыре часа. Собирайся.

Они и всегда так: если какая неприятность — летят за границу. И чем больше неприятность, тем они летят дальше.

Роман, узнав о предстоящем путешествии родителей, обрадовался. Он в таких случаях остается на попечение прислуги. И жизнь у него наступает другая: он и гулять выходит, и даже ездит к своим друзьям.

На этот раз ему пришла мысль: уж теперь–то он непременно прихватит в гимназию тайпана.