Чтение онлайн

От этого звука по моей коже побежали ледяные мурашки.

Наутро после грозы я проснулся очень рано. Сердце в груди колотилось автоматными очередями. Я должен был увидеться с Джорджией. Наедине. Я не хотел, чтобы Хассан тащился за мной. У меня были на то сугубо личные причины. На самом деле я даже и не хотел этого делать, но я был должен. Что-то во мне требовало, чтобы я пошел и поговорил с ней. Я знал, что она наверняка на пляже собирает раковины после шторма. Утро после шторма — самое лучшее время, чтобы собирать раковины, которые только что погибли и выброшены волнами на коралловый песок. Я хотел поговорить с ней о странном звуке, что я слышал прошлой ночью. Но не только об этом. Кое о чем еще.

Собирать живые раковины в океане нельзя, потому что из-за этого нарушается природное равновесие (так папа говорит). Но проблема в том, что, когда моллюск внутри раковины умирает, она начинает выгорать на солнце и становится не такой блестящей. Значит, надо успеть собрать ракушки, пока солнце еще не добралось до них. Поэтому, как я уже и говорил, лучше всего собирать погибшие во время шторма ракушки рано утром, чем Джорджия всегда и занималась.

Я осторожно выбрался из палатки за загоном для скота, где мы держали двух коз и цыплят, которых привезли с собой. Оглянувшись назад, я удостоверился, что брат еще спит и даже похрапывает. Затем я отправился к хижине, что служила нам кухней, чтобы перехватить там чего-нибудь. У меня не только сердце колотилось с отчаянной скоростью, но и желудок урчал как ненормальный. Не хотелось бы, чтобы это громкое урчание раздалось, когда я буду говорить Джорджии, что думаю о ней. Это было бы просто ужасно.

Папа сидел в хижине за испачканным деревянным столом. Обычно мы чистили на этом столе рыбу, но он разложил на нем бумаги. Для него было совершенно нормально не беспокоиться о подобных вещах. Возможно, он вообще об этом не подумал.

Когда я вошел, он оторвал голову от своей писанины. Волосы его спутались, и выглядел он ужасно. Лицо его было чрезвычайно суровым, а глаза красными, совсем как у карася. Интересно, он так и просидел тут всю ночь? Возможно, он так и не смог заснуть. С тех пор как мама умерла, у него были большие проблемы со сном.

— Привет, сынок! Рано поднялся?

— Угу.

Я постарался ответить коротко, надеясь, что он вернется к прерванному занятию. Я не видел никаких причин рассказывать о вещах, которые ему знать совсем необязательно. Но ничего не получилось. Он обратил на меня внимание.

— По какому случаю ты уже на ногах?

— А, подумал пойти и пособирать раковины.

— Ах да, ведь был шторм! Хорошая идея! А где Хассан?

— Он еще спит. Послушай, пап, я хотел бы пойти один. Хасс всегда выглядывает самые лучшие раковины первым…

— Хасс — орлиный глаз, ага? Но все-таки ты должен его подождать.

— Послушай, пап, солнце уже всходит!

Он осторожно взял лист и аккуратно прикрыл им стопку бумаг. Его взгляд снова стал таким, будто он находится очень далеко. Я привык к этому — у отца всегда были такие глаза, когда он был захвачен каким-то делом:

— Если я на этом не сделаю карьеру, то не сделаю ни на чем. Разумеется, я получу где-нибудь кафедру. В каком-нибудь хорошем месте, например в Кембридже, как я надеюсь. Конечно, это не моя область, но кто вообще может похвастаться, что это его область? Ведь это вообще новая наука! Это не зоология. Нет, в какой-то мере это зоология, но это зоология древности. Биологическая старина. Может быть, мне нужно подобрать собственное определение для этой новой науки? Возрождение жизненных форм?

Я не понял, о чем он говорил. Я тихонько прокрался к выходу, оставив его мечтать о своем. Думаю, все археологи — мечтатели. Иначе они не стали бы копаться в земле в поисках обломков разных древних вещей, правда ведь? Когда папа находил что-нибудь вроде черепка от горшка, он видел его не таким, каким вытащил из земли. Он видел его таким, каким он был тысячи лет назад. Папа видел не черепок, а целый горшок, наполненный маслом или зерном или чем-нибудь еще. Обломок ржавой старой железяки для него был сверкающим мечом, бряцающим на поле битвы. Я не раз замечал, как он на целые часы погружался в мечты. Отец просто сидел на одном месте и пялился на грязный кусок камня, выкопанный из земли. Еще чуть-чуть — и можно было услышать, как в его голове крутятся колесики. Он приходил в возбуждение от вещей, которые любой другой человек посчитал бы мусором. Если бы он не был мечтателем, он бы всего этого не делал, верно?

Но верите ли, когда я уже почти скрылся из виду, папа неожиданно появился в проеме кухонной двери и окликнул меня:

— А ты покормил и напоил скот, Макс?

Дьявол! Это была наша работа, моя и Хассана. Но брат может проснуться в любой момент. Я посмотрел на грязный загон, где содержались животные. Они уже начинали шуметь и возиться, как всегда, когда приближалось время их кормления.

— А Хассан не может сделать это? Он ведь, в конце концов, козопас.

Я содрогнулся. Ничего хорошего не выйдет. Мне не стоило говорить этого.

Поэтому поспешил добавить:

— Я кормил их вчера.

Вот это звучало лучше. Гораздо лучше. И на удивление, это была чистая правда.

— Ты и правда кормил их вчера?

— Да, папа.

— Ну хорошо, но не называй брата козопасом. Дядя заставил его выполнять эту работу. Это вовсе не было его желанием. — Последовала многозначительная тишина, потом папа добавил: — Ну и, конечно же, нет ничего постыдного в том, чтобы быть пастухом. Это не самое почтенное занятие, но могу тебя заверить, что оно подарило свету множество образцов прекрасной пасторальной поэзии и, возможно, несколько великих философских идей. Когда ты один на природе, то появляется много времени, чтобы поразмыслить. И конечно же, есть люди, которые просто родились пастухами…

Я оставил его за этими рассуждениями, а сам побежал по тропинке, ведущей через тропический лес.

Она бродила по пляжу, наклонив голову. Полоса песка перед морем уже не так широка как тогда, когда мы приехали. Вода поднималась все выше к краю леса, это было заметно каждый раз, когда мы выходили на пляж. Остров постепенно исчезал. В один прекрасный день он утонет.

— Привет!

Джорджия подскочила на месте:

— Ой!

— Извини, я вовсе не хотел тебя напугать.

— А ты и не напугал!

Люди всегда так говорят, даже когда это явно неправда.

— Да нет, напутал!

— Ну и нечего надуваться от важности по этому поводу!

Все пошло не так. Когда я прокручивал наш разговор у себя в голове вчера вечером, все складывалось гораздо лучше.

— Послушай… — начал я.

— Что? Ой, смотри! — взвизгнула она, указывая на белую ракушку с оранжевым узором. — Это епископская митра.

Я знал о раковинах больше, чем Джорджия:

— Вообще-то, это митра понтифика.