Чтение онлайн

были только в зачаточном состоянии (если только они там вообще были). Одиссей

является как раз носителем ионийской практической разумности, умной и дальновидной

способности ориентироваться в сложных обстоятельствах, неустанной энергии и

организационной деятельности, уменья красно [248] и убедительно говорить, тончайшей

дипломатии, хитрости и политического искусства.

Сопоставление Одиссея с Ахиллом находим уже у самого Гомера (Ил., XIX, 216-

219). Одиссей противопоставляет свой опыт и знания Ахилловой славе и храбрости; о

ссоре Ахилла и Одиссея см. Од., VIII, 75 и в схолиях. В «Илиаде» (XVIII, 105 сл.) Ахилл,

признавая себя первым на войне, уступает первенство на совещаниях другим, а в IX

песни, 309-319 после длинной речи Одиссея он раздраженно называет речи своих

увещателей назойливой воркотней и высказывает отвращение ко всякой дипломатии и

неискренности. Эта антитеза Ахилла и Одиссея много раз встречается в греческой

литературе от Пиндара и Платона до Либания, причем дублетом Ахилла, столь же

противоположным Одиссею выступает и Аякс (согласно указанию еще Од., XI, 469).

Образ Одиссея, впрочем, ни в каком случае нельзя понимать элементарно. Это не

просто дипломат и практик и уже совсем не просто хитрец, лицемер и пройдоха.

Практическая и деловая склонность его натуры приобретает свое настоящее значение

только в связи с его самоотверженной любовью к родному очагу и ждущей его жене, а

также и только в связи с его постоянно тяжелой участью, заставляющей его непрерывно

страдать и даже проливать слезы вдали от своей родины. Одиссей – это по

преимуществу страдалец; и, пожалуй, страдалец он даже больше, чем хитрец. Его

постоянный эпитет в «Одиссее» «многострадальный». Самое имя его народная

этимология связывала с понятием страдания. Об его постоянных страданиях Афина с

большим чувством говорит Зевсу (Од., I, 59-62). На него постоянно злобствует Посейдон,

и он об этом хорошо знает (V, 423). Если не Посейдон, то Зевс и Гелиос разбивают его

корабль и оставляют его одного среди моря (XIX, 275 сл.). Его няня Евриклея удивляется,

за что негодуют на него боги, при его постоянном благочестии и покорности воле богов

(XIX, 363-367). Его дед Автолик дал ему имя «Одиссей» именно как человеку «божеского

гнева» (XIX, 407 сл.). Здесь Жуковский делает грубую ошибку, понимая odyssamenos в

обычном медиальном, а не в пассивном значении «рассерженный» вместо нужного

«оказавшийся предметом рассерженности или гнева», т. е. «ненавидимый» (у Вересаева

правильно – «ненавистный»).

Характерен для ионийского эпоса не только самый образ Одиссея, но и его история

в пределах этого эпоса. В настоящее время можно считать установленным, что Одиссей

первоначально не имел никакого отношения к троянскому циклу. Сказание о нем было

только аналогией авантюрно-сказочной мифологии аргонавтов, состоя из двух мировых

сказочных мотивов – путешествия в страну чудес и возвращения мужа (Radermacher).

Здесь еще не было ни верной супруги, ни горячей [250] любви к родине, ни гнева богов,

которым в «Одиссее» мотивируются его блуждания и страдания.

Ионийский гений, конечно, не мог удовольствоваться таким сказочным и чисто

приключенческим примитивом. Он внес сюда глубокую и захватывающую идею

возвращения на родину и любви к родине, и этот мотив сразу преобразил первоначальный

сказочно-авантюрный примитив и сделал его произведением развитого гуманизма и

высокой морали. В таком виде сказание об Одиссее и было включено в троянский цикл,

где его ожидали еще дальнейшие изменения. Здесь оно сразу оказалось возвращением

Одиссея из-под Трои аналогичным возвращению других героев (Агамемнона, Менелая),

хотя и значительно превосходящим их по своей глубине чувства и моральной

настроенности. Это включение Одиссея в число троянских героев повлекло за собой и

внесение в троянскую мифологию различных подвигов Одиссея, вопреки его

первоначальному совершенно невоинственному характеру. Конечно, главное место в

«Илиаде», где прославляется Одиссей на войне, – это X песнь, может быть, специально

созданная для его прославления. Правда, он в «Илиаде» храбро сражается и даже получает

ранение, но все-таки (Ил., VIII, 92 сл.) Диомед пытается удержать его от бегства и укоряет

в трусости. Об его [251] товарищах по возвращению, Антифонте (Од., II, 18 сл.),

Эльпеноре (X, 552, XI, 51 сл.), Перимедесе (XI, 23, XII, 195) в «Илиаде» нет никакого

упоминания, а об его товарище Левке (Ил., IV, 491) ничего не знает «Одиссея». Это

верный признак того, что военные подвиги Одиссея внесены были в эпос лишь

впоследствии. Точно так же «Илиада» ничего не знает об его знаменитом луке, который

появляется в «Одиссее» только в связи с убийством женихов, хотя прекрасное владение им

Одиссея подготовлено (см. Од.. VIII, 215 сл.); история же этого лука, специально

рассказанная в «Одиссее» (XXI, 11 сл.), является некоторой мотивировкой для введения