Чтение онлайн

— Обиду не забыл… Интеллигент — да и все!

Николай засмеялся.

— Дядя Алеша, сколько вам лет?

— Пятьдесят нынче стукнуло. А что?

— А ему тридцать пять.

И Николай кивком показал, куда направился Черкашин. Алексей Петрович понимающе улыбнулся.

— Ну, если так… тогда другое дело. — Он закурил и, нарочито хмуря брови, спросил: — А чего же ты со мною, стариком, задержался? Тебе и бог велел!

— Успеется!..

Черкашин остановился возле колонны и украдкой поглядывал на Сергея Сергеевича и его соседку. Громов заметил эти беспокойные взгляды Черкашина и что-то сказал женщине. Она улыбнулась, встала. Черкашин шагнул ей навстречу.

— Софья Анатольевна, здравствуйте! — сказал он, краснея и подхватывая тонкую, нежную, почти безвольную руку.

— Вы ведете себя ужасно! — сказала она, стараясь дать понять, что лишь из любви к нему делает этот дружеский выговор. — Вы должны знать, я выхожу замуж.

— Догадываюсь, — с грустной улыбкой проговорил Черкашин. — Так неожиданно!

— Надеюсь, вы не будете сердиться на меня. Видите, какой он, — продолжала все в том же шутливом тоне Софья Анатольевна. — Попробуйте такому отказать. Убьет! — Она оглянулась и позвала Сергея Сергеевича улыбкой. — Ведь вы знакомы.

Громов поспешно встал, едва не опрокинул стул, подошел и молча потряс большой мясистой рукой тонкую, нервозную руку Черкашина.

— Если бы не Александр Николаевич, — пояснила Софья Анатольевна, — я потерялась бы здесь два года тому назад, когда приезжала на практику. Он был моим провожатым и добрым наставником.

Черкашин смущенно кивнул.

Сергею Сергеевичу показалось несколько подозрительным смущение Черкашина. Не было ли чего между ними? Очень свободно могло быть. В такую хоть кто влюбится. Даже и такой долговязый. И все же Сергей Сергеевич решил, что будет правильно и даже удачно, если он оставит их вдвоем. Пусть не думает — Громов не из тех, не боится. Да и обиды не помнит. После блюминга ему нашлось дело на другом участке. А теперь вот получил повышение…

— Пойду к своим ребятам на минутку. А то неудобно, за целый вечер ни разу не подошел, — сказал он, увидев Николая.

Глядя вслед тяжело шагающему Громову, Черкашин спросил:

— Что вас заставляет?

— Не кажется ли вам бестактным подобный вопрос? — с прежней шутливой улыбкой спросила Софья Анатольевна. — Очевидно, чувства… Я как будто никому не делала признаний до этого, никому не давала обещаний… насколько я помню.

Черкашин смутился еще больше.

— Да и мне, — продолжала Софья Анатольевна, — тоже никто, кроме Сергея Сергеевича, не делал признаний. — И засмеялась: — Он не заставил себя долго ждать.

— Что вы хотите сказать этим? — краснея, спросил Черкашин.

— Александр Николаевич! Я вас не узнаю! Вы задаете бестактные вопросы! Посмотрите, как он разговаривает! Такая горячность убеждает…

Черкашин решил, что Софья Анатольевна все же пытается в чем-то оправдаться.

— Ну как, ребятки? — говорил между тем Сергей Сергеевич. — Хорошо рабочий класс празднует свою победу? А? Кстати, Леонов, я просмотрел твое личное дело… Ты парень из рабочих, молодой… биография у тебя нашенская… я думаю вот что… надо тебя выдвинуть! А? Как смотришь, товарищ мастер? — обратился он к Алексею Петровичу. — Дело говорю?

— Дело…

— Так и запишем! С завтрашнего дня будешь работать в техническом отделе. Ты станок любишь, я заметил…

— Сергей Сергеевич, мне это… как бы вам сказать… не улыбается, — признался Николай.

— Это что за разговоры? Молодежь нынче пошла! — кивнул он Алексею Петровичу, ища у него сочувствия. — Если голос начинаешь поднимать, то вот тебе мое решение: в технический отдел — и больше никуда!

— Сергей Сергеевич!

— Все! Без разговоров! — Громов похлопал Николая по плечу. — Надо освежить аппарат. Будь на уровне! А я пошел.

Механические мастерские были подсобным предприятием комбината. Они состояли из нескольких цехов, имели отделы — технический и плановый, — одним словом, представляли собой крупное хозяйство. Николай любил свой цех, свою смену и поэтому не хотел забираться в контору. Однако с его желанием не посчитались… Третью неделю без всякой охоты работал он в техническом отделе. Когда он был начальником смены и все время находился на людях, у станков, то жаловался, что не хватает времени посидеть, подумать над чертежом и оставалось заниматься этим дома — по вечерам. Теперь же, когда ему только и приходилось возиться с чертежами да схемами, Николай был снова недоволен: не хватало, как он говорил, живой жизни, не хватало людей. Несколько раз приходил он к Сергею Сергеевичу, но тот неизменно повторял:

— Без разговоров! — И пояснял: — Ты рабочая прослойка! Ясно?

Сергей Сергеевич говорил, что надо быть человеком смелым, что этого требует время, огромный размах дел. При этом он вскидывал руку. Страсть к широкому жесту была, как известно, отличительной чертой Сергея Сергеевича. Он пытался охватить события в целом, обнять картину одним взглядом, подчеркнуть все одним движением, не вдаваясь в подробности, в детали. Любую трудность он разрешал просто. В выражении его лица всегда сквозило спокойное удивление: «Что же ты мне раньше не сказал? Нет ничего проще!» Он постоянно хватался за новые и новые дела. Вместе с тем оставался недоволен собою, потому что, оказывается, недоделал чего-то, не успел придать чему-то последние очертания… Такой общий взгляд выработался у него в те недавние годы, когда на строительную площадку валились миллионы тонн материалов, когда, например, кирпичи никто не считал поштучно, а всегда только вагонами, когда железные фермы будущих цехов, поднимаясь к небу, стягивали к себе все в миллионном количестве — и листы, и болты, и гайки, и если где-либо терялся болт, его не разыскивали, а брали новый, так как не было времени разыскивать…

К вечеру Сергей Сергеевич оставлял на своем столе два вороха всяческих бумаг. Он раздвигал их в течение дня крупными сильными ладонями, словно отталкивал от себя. Он знал в общих чертах состояние производства, представлял себе узловые вопросы и часто говорил о том главном звене, за которое нужно ухватиться, чтобы вытащить всю цепь. За ним для разъяснений, так как он был в мастерских еще новым человеком, ходили подчиненные, иногда среди них и Николай, но случалось, что Сергей Сергеевич появлялся в цехе сам, радуясь, что обманул их бдительность, и если где-нибудь в конце пути всполошившиеся подчиненные наконец настигали его, он говорил: «Ах вы, подлецы, не уберегли? Сбежал?» — и самодовольно смеялся. Заметив неполадки, он созывал совещание и распекал кого-нибудь, но, ругая, смотрел не на виновника, а на своего заместителя инженера Чижова, молчаливого, спокойного человека, который всегда был рядом. Привыкший ко всему Чижов спокойно, не улыбнувшись, выслушивал всю относящуюся к другому ругань. Хотя они работали вместе не так давно, немногим больше месяца, Чижов понимал, что Сергей Сергеевич таким образом ищет у него поддержки, как бы делая его соучастником случившегося. Иногда Сергея Сергеевича самого приглашали на совещания к Нечаеву. После этого он обязательно выходил в цех — к рабочим местам.

Должно быть, именно широким жестом, умением охватить все в общем и целом и категорически высказать то или иное суждение, он и покорил Софью Анатольевну. В прошлом году Софья Анатольевна окончила индустриальный институт в Уралограде, но тяжело заболела воспалением легких, долго лечилась и приехала в Кремнегорск только теперь. Случилось так, что она не смогла приступить к работе. Этому помешали два обстоятельства: прежде всего — слабое здоровье, а затем — признание Сергея Сергеевича. Софья Анатольевна не верила в любовь с первого взгляда, но чувство Громова было настолько сильным, смелость настолько привлекательной, что она решила уступить. Тем более, что перед этим убедилась, как неинтересна и даже глупа молчаливая любовь. Нет, любовь должна иметь смелый язык, смелый взгляд, смелый жест. Недаром же в дневнике покойной матери она прочитала, что женщинам нравятся смелые мужчины. Все это кончилось тем, что Софья Анатольевна получила отсрочку еще на год, положила свой диплом на дно чемодана и собиралась в ближайшие дни перевезти свой чемодан из общежития в новую квартиру Сергея Сергеевича, где заканчивалась последняя отделка. Софье Анатольевне очень понравилась квартира. Предстояло много чудесных хлопот, которые нисколько не утомляют женщину, а наоборот, делают ее совершенно счастливой. После того, как она сказала Черкашину, что выходит замуж, ей оставалось сделать еще только две формальности: написать отцу и отправиться с Сергеем Сергеевичем в загс.