Чтение онлайн

* Л е н и н В.И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 134.

* ГЛАВА 6. "ПАРТИЯ - ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МНЕ НЕ ИЗМЕНИТ" *

"ДАВАЙ ИХ ВСЕХ ОБЪЕДИНЯТЬ"

Готовя партию к будущей новой жизни и вероятной многопартийности, Горбачев должен был прежде всего приготовиться сам к тому, что многопартийность возникнет для начала внутри собственной партии. Еще не начав собирать урожай перестройки, ему довольно рано пришлось пожинать плоды своего отступничества от правил, установленных его предшественниками. На своем личном опыте предстояло убедиться в том, что механизм функционирования модели власти был продуман до мелочей и, тронув любую его деталь, следовало ждать сбоев в работе всей Системы.

Каждый ее элемент - от репрессий сталинской эпохи, смягченных в хрущевские и послехрущевские времена, до провозглашенной еще Лениным непримиримой борьбы с фракционностью внутри партии - нес свою "полезную" нагрузку. Объявив "свободу выбора" опорным пунктом нового политического мышления во внешней политике, декретировав гласность и допустив хоть и "социалистический", но все же плюрализм мнений, Горбачев не должен был удивляться тому, что новыми правилами игры раньше сторонников воспользуются его противники (те, чьим интересам начала реально угрожать логика перестройки). Лексикон ГУЛАГа недаром отчеканил формулу, которая должна была бы служить предостережением не только конвоируемым зекам, но и сменившим Сталина советским руководителям: "Шаг влево, шаг вправо приравнивается к побегу". Сделав сразу несколько шагов в сторону от ленинско-сталинской модели партии, новый генсек оказался на минном поле и обнаружил, что политические фугасы могут отныне взрываться у него за спиной или прямо под ногами - внутри еще вчера монолитного "ленинского" Политбюро.

По этой причине, а не из-за одних только принципиально разных подходов к экономической реформе "китайский путь" для перестройки был отныне заказан. Многочисленные критики, укорявшие Горбачева за то, что не избрал стратегию Дэн Сяопина, делают вид, будто не понимают, что важнейшим компонентом "китайской модели" были и показательно свирепое подавление студенческой демонстрации на площади Тяньанмэнь, и безоговорочное подчинение всех членов китайского руководства воле их лидера. Любые проявления разномыслия в окружении Дэн Сяопина, как, скажем, попытки завести речь о "советском пути" реформы и привлечь внимание к опыту перестройки, пресекались самыми жестокими методами, заимствованными у Мао Цзэдуна. (Нетрудно представить себе возможную судьбу главного редактора "Советской России" после публикации письма Нины Андреевой или генерала Макашова, публично оскорбившего своего главнокомандующего, последуй Горбачев их призывам поучиться у китайских товарищей.)

В возглавляемом же им Политбюро ситуация в первые месяцы этого переломного года начала все больше напоминать игру на расстроенном пианино. Последним моментом единения его членов была "двухминутка ненависти", сплотившая их во время расправы с Борисом Ельциным. Вспоминая октябрьский 1987 года Пленум ЦК, А.Яковлев пишет: "Горбачев был мрачен, сосредоточен, говорил мало. На него упорно нажимали, чтобы исключить Ельцина из партии. Столь же упорно он возражал против этого предложения".

Однако после устранения этого возмутителя спокойствия прежняя безмятежная атмосфера в Политбюро так и не вернулась. Своей в значительной степени спонтанной выходкой Ельцин продемонстрировал, что в партии действительно наступили новые времена, традиционные единогласие и обязательное равнение на лидера ушли в прошлое. Правом на несогласие, которое он отвоевал достаточно дорогой ценой - если вспомнить публичную порку, заданную ему на пленумах сначала ЦК, а затем и Московского горкома, вслед за ним смогли воспользоваться и те, кто его с демонстративным пылом осуждал. "Раньше все члены Политбюро были обязаны дружить, - рассказывает А.Яковлев.
– Теперь выяснилось, что можно быть несогласным, если еще не с генсеком, то хотя бы друг с другом". Неожиданно, хотя на самом деле закономерно, первым дозволенным правом на внутрипартийное диссидентство воспользовались представители наиболее ортодоксальных сил в КПСС, те, кто особенно остро почувствовал угрозу от явно выходившей из-под их контроля ситуации в стране.

Будущие радикально-демократические критики Горбачева в ту пору еще в своей массе молчали. Во-первых, им требовалось время, чтобы подрасти и обрести уверенность в тени подстрахованной А.Яковлевым гласности. Во-вторых, на том этапе у них еще не могло быть каких-то серьезных претензий к Горбачеву - инициатору таких демократических перемен в стране, дожить до которых большинство из них не надеялось. Будущие демократы едва поспевали за генсеком и жадно вычитывали из его речей и слушали по телевидению то, что еще вчера было для них "нетелефонным разговором".

Роль рупора первой антигорбачевской оппозиции взял на себя второй человек в партийной иерархии, слывший до недавнего времени одним из самых энергичных его сторонников, - Егор Лигачев. Так, задавая тон при обличении политической "незрелости" Ельцина на октябрьском 1987 года Пленуме ЦК, он защищал генсека: "Мы все уважаем Михаила Сергеевича. Я рад и счастлив, что работаю с ним". Однако уже на следующем Пленуме, в феврале 1988 года, посвященном, казалось бы, невинному вопросу реформы школы, Лигачев открыл свой фронт атаки. Защищая советскую историю от "очернительства" (через два месяца после многодневных дебатов в Политбюро вокруг текста доклада о 70-летии Октября), он декларировал в своем выступлении необходимость "классового воспитания" молодежи, обеспечения "высокой идейности" образовательного процесса и проявления "бдительности к идеологическому врагу".

Горбачев, как бы не расслышав предупредительного выстрела "охраны", продолжал свой "побег" в идейную крамолу. В своем докладе на этом же Пленуме он упорствовал в том, что в центре задуманных преобразований должен находиться "человек", а не "трудящиеся массы", что руководящая роль партии не дана раз и навсегда и, в очередной раз прикрываясь Лениным от "верных ленинцев", настаивал на необходимости предпринять еще одну "коренную перемену всей точки зрения на социализм".

Избалованный не снижавшейся всенародной поддержкой перестройки и еще не столкнувшийся с последствиями развязанного им "творческого хаоса", Горбачев был настолько уверен в своей способности усмирять бушевавшие вокруг политические страсти (через десять лет он назовет это "самоуверенностью"), что не придавал серьезного значения первым открытым столкновениям между членами своей команды. Ему казалось, что грандиозность общего замысла перестройки самодостаточна, чтобы нейтрализовать то, что он принимал за конфликты темпераментов и характеров. "Согласен, - говорил он Черняеву, вежливых выражений у Лигачева не хватает. Но он честно беспокоится о деле, о перестройке. А что касается методов общения с людьми, то у него не все получается". Так же он успокаивал и главного редактора "Московских новостей" Е.Яковлева и председателя АПН В.Фалина, которым Лигачев по праву главного ответственного за идеологию устроил разнос на совещании главных редакторов: "Егор Кузьмич сказал мне, что в "МН" поднято много хороших тем. Так что он не видит все в одном темном цвете".

Кроме того, будучи не только по политической позиции, но и по натуре реформистом, человеком компромиссов, скорее "уговаривателем", чем "карателем", он искренне верил в возможность примирить спорящих, еще не осознав до конца, что их перепалки отражали не просто конфликты эмоций и амбиций, но столкновение принципиально разных идейных подходов и оформившихся интересов.

Еще осенью 1987 года он рассказал тому же Черняеву, что, отдыхая на юге, получил практически одновременно письма "от трех Егоров" - Лигачева, Яковлева и Арбатова (Георгий тот же Егор). "Все три Егора озабочены одним и тем же. У всех тревога, что перестройка, не дай бог, захлебнется. Но в их позициях отражается невероятный диапазон различных мнений, споров, позиций весь плюрализм нашего общества... И это, в общем, хорошо, неизбежно при таком повороте, который начался. Состояние смятения всегда сопровождает революцию, особенно у интеллигенции". И из этого вполне трезвого анализа следует совершенно неожиданный вывод: "В общем, пусть не паникуют. Давай, Анатолий, их всех будем объединять".

"Всех" объединить не получилось. Даже два прямых подчиненных генсека, между которыми он ради баланса разделил ответственность за идеологию, Лигачев и Яковлев - не выполнили его прямое указание: запершись вдвоем на несколько часов, попробовать "снять" возникшие между ними разногласия. После этого разговора они разошлись уже окончательно непримиримыми противниками. Объявленная отныне война "алой и белой роз" внутри Политбюро еще не переросла в войну против генсека, она оставалась борьбой за него. Каждый лагерь рассчитывал, завоевав его на свою сторону, подавить сопротивление соперника. Горбачев, уже чувствуя, что в этом противостоянии проявляется растущее общественное напряжение, как мог, старался подавлять страсти, хотя это становилось все труднее и труднее.

Очередной и на этот раз уже не холостой залп с правого борта раздался, когда Горбачев и Яковлев отсутствовали в Москве, - один находился с визитом в Югославии, другой в Монголии и "на хозяйстве" остался "главный Егор" Лигачев. 13 марта 1988 года в день отлета генсека орган ЦК КПСС газета "Советская Россия" опубликовала письмо ленинградского доцента Нины Андреевой под заголовком "Не могу поступиться принципами". И хотя текст размером в целую газетную полосу был опубликован в рубрике "Полемика", значение, которое придали статье в ЦК (на совещании, проведенном на следующий день, Лигачев "порекомендовал" редакторам газет обратить внимание на "полемическую статью в защиту социалистических идеалов, ТАССу было велено распространить ее полный текст по своим каналам, а руководителям других союзных республик, куда не поступала "Советская Россия", посоветовали закупить часть тиража газеты или перепечатать статью в своих изданиях), не оставляло никаких сомнений - это была позиция партийного руководства или одной из его влиятельных фракций.