Чтение онлайн

– Чего?

– Сруб, говорю, в лесу.

– А, сруб.

Миша задумчиво попыхивает трубкой.

– Кто его знает. Говорят, разбойники крепость ставили. Да мало ли что болтают...

– А верно, что там нечистый ходит?

– И то!..
– неопределенно отзывается Миша.

Гордубал переворачивается на спину. "Благодать, - думает он себе.
– А что там внизу, и не знаешь. Люди суетятся, мешают друг другу, вот-вот сцепятся, как петухи; стиснешь зубы - только бы не закричать".

– Жена у тебя есть, Миша?

– Чего?

– Жена у тебя есть?

– Нету.

Над равниной не увидишь таких облаков. Небо там пустое. А здесь их - точно коров на выгоне. Человек лежит на спине и пасет облака. Они плывут, и он плывет вместе с ними, даже странно - какой он легкий, поднимается вместе с облаками! Куда же идут эти тучки, куда денутся вечером? Растают. Но разве может что-нибудь исчезнуть просто так?

Гордубал опирается на локоть.

– Хочу спросить тебя кой о чем, Миша. Не знаешь ли ты какой приворотной травы?

– Чего?

– Траву приворотную знаешь? Ну, чтоб девка в тебя влюбилась.

– А, - ворчит Миша, - на что мне.

– Да не тебе, а, скажем, другому надобно.

– На что она?
– сердится Миша.
– Не к чему.

– А все-таки знаешь ты такую траву?

– Не знаю, - отплевывается Миша.
– Что я, цыганка?

– Да ведь лечить ты умеешь?

Миша ни слова, только помаргивает.

– А ты нешто знаешь, какой смертью умрешь?
– говорит он вдруг.

Гордубал садится, и сердце у него учащенно колотится.

– Думаешь скоро, дядя Миша?

Миша задумчиво моргает.

– А кто его знает. Долго ли жить человеку!

– А сколько лет тебе, Миша?

– Чего?

– Сколько лет тебе?

– А я не знаю. На что знать?

– Правильно, на что знать?
– вздыхает Гордубал.

Зачем, к примеру, знать, о чем думает Полана. Там внизу человек мучается от этого, а здесь - думай, голубка, что хочешь. Была бы счастлива - не думала бы. Просто чудно, как все это далеко отсюда, так далеко, прямо сердце замирает. Когда человек один остается, он точно с большущей высоты на себя смотрит и видит, как он суетится, сердится, волнуется... А сам-то всего-навсего эдакий перепуганный, маленький муравьишка, который не знает куда деться.

Великое спокойствие нисходит на Юрая. Такое великое, что сердцу больно. Гляньте-ка, эдакий мужик, а вздыхает, вздыхает под бременем благодати. Эх, как не хочется вставать и спускаться в деревню. Да что там - не хочется, просто сил нет. Лежать бы здесь тихо, тихо, чтобы в душе все смирилось и улеглось. Лежать дни и недели, лежать, пока все утихнет и заживет. Лежать дни, лежать недели и ждать, пока все успокоится внутри. Пусть ворочается купол небесный, пусть вол наклоняет над тобой голову и фыркает прямо в лицо, пусть сурок приглядывается - человек ты или камень. Камень, конечно, и зверек прыг на тебя, поднимается на задние лапки и прислушивается... Гордубал лежит, раскинув руки: нет сейчас ни Гордубала, ни Поланы, только небо, земля, ветер и звяканье коровьих колокольцев. Облака тают, как дыхание на стекле, от них не остается и следа... Вол небось думает: хлопот-то у меня сколько, а сам всего-навсего пасется, позвякивая бубенцом...

Зачем знать? Смотри. Ведь и бог смотрит. У него громадный, спокойный коровий глаз. Ветер гудит, и кажется, что это гудит само время. И откуда только оно берется?.. Зачем знать?

Скоро вечер, Юрай возвращается домой, идет лугами, входит в лес - шагает легко, размашисто. На душе у него умиротворение, ничто не тревожит его.

Ладно, Полана, не буду больше торчать у тебя на глазах, тесен двор для двоих. Найдется у кого-нибудь работенка, а если нет, заберусь сюда наверх, посижу до вечера. Долго ли жить человеку? Зачем, скажи на милость, двум муравьям мешать друг другу, ведь места хватает, непонятно даже, откуда его столько.

А я могу и издалека поглядывать на свой дом. Слава богу, вершин у нас не перечесть. Можно забраться высоко, высоко, под самую бороду богу и глядеть оттуда. Залезть туда, где гуляют только облака... и тают как пар.

Уже слышен звон стад, а Гордубал все еще сидит на поросшей тимьяном меже, держит букетик ягод в руке и глядит вниз на новую красную крышу. Двор виден как на ладони. Взять бы Гафью сюда и показать ей - гляди, Гафья, чем не игрушка?

На двор выходит крохотная светлая фигурка и останавливается. А вон из конюшни появляется другая фигурка темная, идет к первой и становится рядом. Они не двигаются, как игрушечные. Муравьи - те шевелили бы усиками, бегали бы взад и вперед, а люди чудные, стоят рядом - и ничего больше. "Зачем знать?" - думает Гордубал. Но странно, почему они так долго, так неподвижно сгоят?! Даже страшно делается - стоят и не шелохнутся.

Где же, Юрай, мир, что ты нес с гор? Где то бремя, что гнетет тебя? Многое ты взял оттуда и много в том печали. Раскинул руки и несешь теперь свой крест. А те двое внизу стоят и стоят. Ах, господи, хоть бы уж тронулись с места! Вот наконец светлая фигура сорвалась и исчезла. А черная все стоит, не движется... Ну вот, слава богу, и ее уже нет.

С букетиком ягод возвращается домой Гордубал.

Только ягод букетик принес, да и те забыл во дворе.

И опять все четверо сидят за столом. "Я видел серну, Гафья", - хочется сказать Гордубалу, но не выговорить этих простых слов, застревают они в горле, точно большие куски.

Полана не ест, бледна, словно вырезанная из кости. Штепан насупился над тарелкой, мнет пальцами хлеб и вдруг, бросив нож, убегает, точно подавился.

– Что с дядей Штепаном?
– вздыхает Гафья.

Полана ни слова. Молча она убирает со стола, посинела вся, дрожь никак не унять.

А Гордубал уходит к коровам. Лыска поворачивает к нему голову, звенит цепью. Что, хозяин? Почему ты так тяжело дышишь? Эх, Лыска, зачем тебе знать? Тяжко, тяжко все это, хуже, чем цепь. Там, в горах, звякали бы мы с тобой колокольцами, ты да я, - много там места, и богу его хватает.

А среди людей тесно. Двое-трое сойдутся, и такая теснота! Что, не слыхать разве, как звенят наши цепи?..

XI

Напился Манья в ту ночь, нажрался как свинья.

Не в Кривой, а у корчмаря еврея в Толчемеши. Подрался с парнями, говорят, до поножовщины дело дошло. Кто знает? Но к утру вернулся опухший, избитый, отсыпается теперь в конюшне. "Надо бы коней напоить, - думает Юрай, - да не буду я в твои дела мешаться. Нельзя с конями разговаривать. Ну и ладно, смотри за ними сам".