Чтение онлайн

(От автора. Считаю нужным заметить, что последняя фраза моего брата не должна считаться ни издевкой, ни насмешкой над тем, о чём и как он говорит, — это всего лишь присущая нам манера стесняться всякой патетики, предпочитая ей лёгкую, а порой и «тяжёлую» самоиронию.) Подтверждая мою мысль, Женя добавляет:

— Да, немало времени и сил, если оставались после трудов, хотя и не всегда праведных, но многогранных и многолетних, я отдавал изучению «науки страсти нежной», которую воспел ещё Назон, за что, как известно, «страдальцем кончил он свой век блестящий и мятежный…» Впрочем, я страдальцем себя не считаю: никто меня не принуждал изучать эту «науку», кроме собственного желания. Извини за эрудицию, но, как писал Мольер: «Ты этого хотел, Жорж Данден…» Зато мне почти не в чем себя упрекнуть в моих отношениях с прекрасным полом, который я действительно считал и считаю прекрасным и, как бы меня ни критиковали и ни называли некоторые друзья и родственники, «на том стою и не могу иначе…» Как говорил Мартин Лютер.

(От автора. Женя не был бы Женей, если бы не окончил речь очередной цитатой, после чего рука его снова потянулась к рюмке… Я, кажется, забыл упомянуть, что наш разговор происходил за столом?.. Однако я хотел продолжения — и того, и другого, и потому попросил его вспомнить ещё об одном давнем служебном романе.)

ЖЕНЯ. А… да… Будь здоров… Значит, так… Накануне Фестиваля молодёжи в Москву приехало первое посольство Цейлона. Спустя несколько дней посол давал интервью, и меня отправили туда от Радиокомитета. Среди сотрудников посольства была молодая женщина, одетая по-европейски, говорившая на хорошем английском, без индо-цейлонского акцента.

Я. Да ты колониальный националист, братец.

ЖЕНЯ. Просто я люблю чистый язык. И русский тоже. Так вот, эта женщина, назовем её Нэнси Прайс, была англо-тамильская полукровка, жила и работала в Лондоне, а её мать и младшая сестра…

Я. Ради Бога, переходи к главному.

ЖЕНЯ.…А мать и сестра жили в официальной столице острова Цейлон, он же Шри-Ланка, в городе Джаяварденапура-Ко…

Я. Пощади! Прямо как вулкан в Исландии.

ЖЕНЯ (невозмутимо). Джаяварденапура-Котте. Там у них парламент. А фактическая столица — Коломбо… Нэнси была кем-то вроде управделами посольства, и она вскоре позвонила мне и пригласила на встречу с делегацией цейлонской молодёжи, приехавшей на фестиваль. А во время фестиваля появилась бОльшая свобода для разных встреч, я мотался по Москве с портативным магнитофоном с одного концерта на другой и где-то увидел снова мисс Прайс и перекинулся с ней парой слов…

Я. И этого оказалось достаточно, чтобы она… Не томи!

ЖЕНЯ. Чтобы она позвонила мне на работу и пригласила к себе домой на встречу с руководителем делегации цейлонской молодёжи. Я поблагодарил и засомневался: одно дело встречаться с иностранцами на общественных мероприятиях или в посольстве, да и то с разрешения моего начальства, а совсем другое — в частном доме. Пока я сомневался, раздался ещё один звонок — прямиком с Лубянки. Очень вежливый голос уведомил меня, что им известно о полученном мною приглашении, и они тоже приглашают меня к себе для консультации. А зовут звонившего Василий Иванович. Как Чапаева, ха-ха…

Дядя Вася поговорил со мной, тоже очень любезно — ни разу не выругался и сообщил, даже подмигнув при этом, что я получаю «карт-бланш» и могу не только пойти к мисс Прайс на завтрак, но и сам пригласить её на ужин, не домой, конечно, а в ресторан; и чтобы вообще я вёл себя совершенно раскованно, по-мужски, как, наверное, умею, однако тактично и осторожно, чтобы не вспугнуть. В заключение он выдал мне несколько комплиментов, тоже чисто мужских, но вполне цензурных, и, снова подмигнув, дал понять, что им доподлинно известно, что я ей понравился. Последнему сообщению я не слишком удивился, вспомнив, что в посольстве Цейлона появилась наша советская девушка Марина в должности секретарши…

Итак, я пошел на ланч к Нэнси, в её квартиру на проспекте Мира, в огромном охраняемом доме для иностранцев, а через несколько дней позвонил ей и пригласил на ужин. Она согласилась, и мы отправились в Гранд-отель, находившийся тогда по другую сторону от ресторана «Москва» и выходивший окнами и дверями на Музей Ленина и метро «Площадь Революции»…

(От автора. Ах, Гранд-отель! Ах, долгие вечера в компании с добрыми старыми друзьями! Ах, отменный гастроном Эльхан, называвший все блюда только уменьшительными именами: салатик, ушица, шашлычок, тарталеточка, судачок, селёдочка. Трудновато было ему со словами: форель и чахохбили. Ах, Семён Яковлевич «Тольяткин», пожилой метрдотель, как две капли воды похожий на генсекретаря итальянской компартии Тольятти, чьи портреты часто украшали страницы наших газет!.. Где вы все?..)

ЖЕНЯ (продолжает). Мы очень мило просидели весь вечер с Нэнси, она оказалась умной, с большим чувством юмора, рассказывала про мать с сестрой, про Лондон. Я в ответ расписывал жизнь в Москве в самых радужных красках. Говорил о символической плате за квартиру, о том, что лечить и вырывать зубы у нас можно бесплатно; что у моего брата есть автомобиль, а мне он не нужен (тогда это был «Москвич-401», вспомнил я); о дешёвом хлебе, городском транспорте и билетах в кино и музеи… Но, думаю, не потому я говорил всё это, что выполнял заветы дяди Васи или был настоящим, по их версии, патриотом, а потому, что страдал комплексом униженности за свою страну и хотел хоть чем-то похвастаться… Тем более что, в основном, это была чистая правда…

Я (перебивая). Хорошо тебя понимаю. Помню, как чуть не поругался в ресторане с двумя знакомыми поляками, когда те начали иронизировать насчёт обслуживания и насчёт качества приготовления котлет по-киевски… Ну, а что было потом?

ЖЕНЯ. После ужина я проводил её, и она пригласила меня зайти и выпить кофе.

Я. Ну и…

ЖЕНЯ (терпеливо). Выпив и немного поговорив, я откланялся, и мы договорились пойти в одно из воскресений в театр, на оперу или балет.

На другой день я позвонил дяде Васе, как тот просил, и он сказал, что уже всё знает, выразил удовлетворение и предложил мне прийти в такой-то номер гостиницы «Метрополь» и принести письменный отчёт, указав сумму, потраченную мною на ужин и на такси. Как мило со стороны государства, что оно не жалеет денег для моего удовольствия! Вручая деньги, дядя Вася призвал меня действовать активнее, встречаться с этой женщиной чаще. И я не мог и не хотел ему отказывать, поскольку Нэнси начинала мне нравиться всё больше — своей открытостью, естественностью и какой-то, как мне казалось, душевной чистотой. Мы говорили с ней о многом, но политики я касался только, когда бывал у неё, и делал это исключительно ради дяди Васи. (Хотя, кто их знает, иногда не без испуга думал я, — может, они сумели и на нас с ней поставить куда-то подслушивающее устройство?) И я запузыривал что-нибудь — правда, сдержанно и тактично — о миролюбивом курсе нашей страны и о развитии культуры, литературы и танца, у всех населяющих её народов, включая бывших самоедов (а ныне — саАми, ненцев и селькупов).