Гори все огнем
Шрифт:
Софья включила чайник и принялась мыть посуду, должно быть, оставленную с вечера сыном. На кухне появился муж. Он поставил на огонь сковородку, и принялся доставать из холодильника ветчину и яйца.
– Я не буду, – бросила Софья, не отрывая взгляда от скользких мыльных тарелок, норовящих вышмыгнуть из рук.
– А что тебе приготовить? – муж замер у холодильника. – Хочешь блинов нажарю?
– Опять начадишь по всей квартире. Чаю попью с печеньем.
– А я себе яишенку с колбаской пожарю, – вздохнул муж, закрывая холодильник.
– Яишенку с колбаской… – передернула Софья. Все эти дедовские словечки набили оскомину. Сколько раз она ему говорила, а он, будто нарочно, каждый день придумывает новые.
На сковородке шипела ветчина и пузырились яйца. Запах шел одуряющий. Когда муж поставил на стол тарелку с готовой яичницей, Софья подвинула её себе.
– У кого сегодня день рождения? – сказала она, лукаво улыбаясь.
– Так я и знал! – обречённо причмокнул губами муж и полез в холодильник за новой порцией яиц и ветчины. – Ешь, пока не остыла.
Софья ела яичницу и думала, что вот за такие мелочи она и любит Сашу. Пусть он не умеет пафосно поздравлять с днем рождения, не устраивает сюрпризы, не дарит цветов, зато моет за собой посуду, жарит яичницу или блины на завтрак, а еще он всегда знает, где сын, даже когда Софья не знает. Он знаком со всеми его приятелями.
Жека бубнит в трубку: «Мам, я у Вади… у Дена…, у Славки…»
Софья припоминает только двух-трех друзей, с которыми сын еще в песочнице играл.
– Кто такой Славка? – спрашивает она у мужа.
Тот кивает, мол, все нормально:
– Живет в соседнем дворе, шарит в компах и может переустановить Винду.
– Как ты их всех запоминаешь?
– Так ведь он и тебе антивирусник на ноутбуке обновлял. Забыла?
Софья морщит лоб. Она помнит наизусть около сотни стихов Блока, Мандельштама, и Цветаевой, она помнит в каком году казнили Анну Болейн, она дословно помнит главный манифест додаистов, но даже самого факта переустановки антивирусника на своем компьютере не помнит.
За окном начали собираться тучи, и Софья довольно заметила:
– А ты говорил: на дачу… Давай устроим тусовки в супермаркете?
– Может, без меня?
– Что, без тебя? – процедила Софья, складывая губы в куриную гузку.
– Я пошутил. Просто, карточка у тебя…
– И что? При чем тут карточка?! Я тебя что, ради карточки с собой зову? – Глаза ее заблестели, щеки пошли алыми пятнами. – А вообще, как хочешь.
Когда она вышла из комнаты накрашенная и слишком яркая для шопинга, муж стоял на одном колене в прихожей и завязывал ботинки.
– Ну, я готов, – сказал он, как всегда, спокойно, будто и не было между ними сцены еще полчаса назад. Он подал Софье пальто.
2
В Пассаже было ярко и людно. Мерцали бликами витрины. Играла музыка – здесь одна, там другая. В модное кафе с фонтаном под стеклянным куполом в самом центре галереи стояла очередь. Официанты в белых отутюженных сорочках с бабочками на шее взирали на гостей с особым оценивающим достоинством.
– А что, может, и мне вот так… Работенка не пыльная, а зарабатывают, наверное… – Саша мотнул головой в сторону официантов. – Смотри, ходят, важные, как гуси.
– Саш, ну какие гуси? Ты из деревни что ли?!
– Ну, хорошо, как пингвины. Такое сравнение тебя устраивает?
Софья его издевку проигнорировала.
– Зайдем туда позже, не люблю стоять в очередях – это как-то унизительно, – бросила она и потянула мужа дальше по галерее.
– А что, других кафе нет? – возмутился муж. – Через дорогу Шоколадница.
Софья остановилась и зло уставилась на него.
– Помолчи пожалуйста, – попросила она зловеще.
Муж хотел было возразить, но, видно, вспомнил про день рождения и умолк, насупившись.
Неужели он не может быть другим хотя бы в её праздник! Вечно он настроение испортит! Ведь знает, что кафе в Пассаже её любимое. Она обожала и изысканный чай, который там подавали, и крошечные глазурные пирожные, и вид на сияющий купол в небо, и мерное журчание воды в маленьком фонтане, и строгих официантов, и белые скатерти, и золотые чашки с фирменным клеймом, которые муж пренебрежительно называл мензурками. Когда Софья сидела в этом кафе и пила маленькими глотками шафрановый чай, ей казалось, что она дореволюционная дама серебряного века. Она брала с собой томик Цветаевой или Северянина, открывала на любой странице и читала стихи, которые помнила наизусть, так что и книга была не нужна, но без приятного шуршания пожелтевших крапчатых страниц не случалось настоящего погружения. Софья многое себе представляла и когда сидела в кафе, и когда потом гуляла по старым улочками города мимо деревянных домов c ажурными выкрашенными свежей краской наличниками, читала названия улиц «Ямская», «Новособорная», «Ачинская»… Как хорошо, что исконные названия вернулись. Софья пыталась, как умела, восстановить связь с далекой эпохой, с её дореволюционными предками, теми, что были дворянами и купцами, что пили вот из таких же чашек с золотым клеймом, говорили на французском неспешно и только о высоком: о книгах, о театре или живописи, и уж конечно не о засолке капусты или растущих ценах на говядину. Софья всеми силами старалась искоренить в себе суетную совковость, доставшуюся по наследству от родителей, бабушек и дедушек, которые забыли о своих настоящих корнях, а вот Софья помнила. Совковость, конечно, была неистребима. Софья чувствовала её в себе и презирала, гнала и задвигала в темные уголки души, чтобы предъявлять только по необходимости, например на работе с наглыми клиентами, не желающими возвращать кредиты. Однажды Софья пыталась рассказать обо всем Саше, показать ему другой мир без закруток и огородных грядок, но то ли она не нашла правильных слов, то ли муж слишком приземленный. Он назвал её милой фантазеркой. Софья обиделась и больше не открывалась ему.
Они шли по галерее пассажа и молчали. Софья немного впереди, муж скучая сзади.
– Офигеть! – услышала Софья возглас мужа за спиной.
Она оглянулась:
– Что?
– Посмотри на это! – Саша показывал пальцем на дорогую витрину и криво улыбался. За стеклом стоял манекен в сером газовом платье из новой коллекции Fendi. На плече у манекена висела сумка. – У моей бабушки была такая авоська, только синяя. Она с ней в гастроном за хлебом ходила. Блин! Она ведь пластмассовая! Копеечная!
На ценнике золотое тиснение – шестьдесят тысяч рублей.
– Реально, посмотри, нет ты посмотри только! – возмущался муж.
– Саш, пойдем! Ну что ты кричишь.
– Вот народ дурят! Ремешок приделали – и готово! Шестьдесят тысяч… Я просто фигею!
Продавец-консультант бутика услышала вопли Саши и нахмурившись сложила на груди руки. Софье стало стыдно за мужа.
– Пойдём, – повторила она настойчивее, схватила его за руку и потащила за собой, как непослушного ребенка.
А он продолжал голосить на весь пассаж: