Чтение онлайн

— О чем ты собираешься советоваться с ними? — спросила Маргарет.

Босманс уже и сам не знал. Действительно, о чем? Ему почудилось, что можно обратиться за помощью к профессору и его жене, когда он увидел их на фотографии в адвокатских мантиях. Однажды он решился войти в зал для публики Дворца правосудия и видел собственными глазами, как величественно и грациозно вышагивают служители Фемиды в мантиях, иногда даже отороченных горностаем. К тому же в детстве его поразил снимок в газете: на скамье подсудимых юная женщина, а за ее спиной — одна из фигур в черном. И надпись внизу: «Рядом с обвиняемой ее защитник, главная опора, строгий, но отечески заботливый».

В каком же преступлении, в каком проступке виновен он сам, Босманс? Ему часто снился один и тот же сон: он замешан в каком-то прескверном деле, похоже, всего лишь сообщник, и его еще не заподозрили, однако соучастие налицо, а в чем именно, — никак не вспомнит. Над ним постоянно нависала угроза, по временам он забывал о ней, но она неотвязно преследовала его во сне, да и после пробуждения тоже.

Какого совета, какой помощи он ожидал от профессора и его жены? В ту ночь, едва за ними закрылась дверь профессорской квартиры, Босманс так и покатился со смеху. Он сидел рядом с Маргарет на диванчике в лифте со стеклянными дверцами, медленно везущем их вниз, и больше не сдерживал дикого хохота. Глядя на него, засмеялась и Маргарет. Он просил, чтобы адвокаты защитили его от чего? От жизни? Трудно себе представить, что он будет исповедоваться перед профессором Ферном и мэтром Сюзанной, попытается растолковать им, что с детства мучается необъяснимым чувством вины и неприятным ощущением, будто идет по зыбучим пескам, а они выслушают его в торжественном молчании. Во-первых, он никогда ни с кем не делился своими переживаниями; во-вторых, ни разу не прибегал ни к чьей помощи. Нет, от четы Ферн ему было нужно другое: его потрясла их очевидная несокрушимая вера в собственную интеллектуальную и нравственную непогрешимость и захотелось узнать секрет подобной уверенности в себе.

В ту ночь не заперли ограду сквера на улице Обсерватории. И они с Маргарет сидели там на скамейке. Было тепло. Память подсказывала ему, что Маргарет работала у профессора и его жены с февраля до середины марта. Наверное, все-таки весна тогда пришла очень рано, иначе не высидеть бы им так долго на скамье. Они глядели на полную луну. Видели, как в окнах профессорской квартиры погас свет.

— Так когда же ты попросишь у них совета и помощи? — спросила она у него.

И снова их стал душить неудержимый смех. Они старались вести себя потише, перешептывались, боялись, что их здесь обнаружат. В столь поздний час публике запрещено находиться в скверах. Маргарет рассказала ему, что по приезде в Париж поселилась в гостинице, неподалеку от площади Звезды. Она никого здесь не знала. По вечерам гуляла одна по окрестным улицам. Нашла сквер, но не такой большой, как здесь, на улице Обсерватории, а поменьше, просто садик, — несколько деревьев, какая-то скульптура, — и сидела там на скамейке, «как мы сейчас».

— Где же этот садик?

Возле станции метро «Буасьер». Какое совпадение… В тот год он часто выходил на «Буасьер» около семи вечера.

— Я жила на улице Беллуа, в гостинице «Севинье», — уточнила Маргарет.

Они вполне могли встретиться там в то время. Выйдя из метро, пройдя чуть вперед и свернув налево, он оказывался на узенькой улочке Беллуа. В сумерках Босманс запирал книжный магазин исчезнувшего издательства «Песочные часы». Ехал на метро до станции «Монпарнас», делал пересадку. А дальше по прямой до «Буасьер».

Ему нужна была машинистка, чтобы перепечатать содержимое двух тетрадей фирмы «Клерфонтен», исписанных мелким убористым почерком, полных исправлений и помарок. В одной газете, в рубрике «Ищу работу», он заметил строку петитом: «Бывшая секретарь-референт. Печатаю на машинке в любом объеме. Симона Кордье. Улица Беллуа, дом № 8, Шестнадцатый округ. Звонить по вечерам, с семи часов, телефон: ПАССИ 63 04».

Зачем же было ездить так далеко, на другой берег Сены? С тех пор как мать с расстригой узнали его адрес и нагрянули к нему за деньгами, он всего боялся. Расстрига в молодости опубликовал подборку стихов и вдруг пронюхал, что и Босманс балуется сочинительством. Когда они, на беду, случайно встретились на улице, он извел его насмешками. Надо же, Босманс у нас писатель… Да он ничегошеньки не смыслит в литературе… Много званых, мало призванных… Мать слушала с одобрением, надменно вздернув подбородок. Босманс пробежал бегом всю улицу Сены, спасаясь от них. На следующий день расстрига прислал ему одно из своих юношеских стихотворений, чтобы показать, каких высот достиг в его годы. И преподать урок поэтического мастерства. «Нет, никогда июнь не полыхал так ярко, / Как в год сороковой, в солнцестоянья день, / Пускай отцы в войне терпели пораженье, / Ты убежал один на пустошь по стерне, / Ты об осоку ободрал колени, / О, чистый мальчик, необуздан, смел, / Далек от похотливых поселянок. / А небеса сияли синевой неистовой. / И ты увидел: по дороге / Колонна танков двигалась, и ты / Заметил мальчика, немецкого танкиста. / На солнце волосы сияли, будто нимб. / То брат твой был. Такое же дитя».

С тех пор Босмансу постоянно снился один и тот же кошмар: мать и расстрига врывались к нему в комнату, а он не мог остановить их, не мог и пальцем пошевелить. Она бросалась обшаривать его карманы в поисках денег. Он подходил к столу и обнаруживал две тетради фирмы «Клерфонтен». Просматривал их, нахмурившись, а затем методично рвал на куски каждый лист с грозным внушительным видом, как инквизитор уничтожал бы богохульный трактат. Боясь, что страшный сон обернется явью, Босманс решил принять меры предосторожности. Пусть хоть машинописная копия уцелеет после вторжения страшной пары. Где-нибудь, в безопасном месте.

Когда Босманс впервые стоял у дверей Симоны Кордье в доме восемь по улице Беллуа, в руках у него была объемистая папка с двумя десятками переписанных от руки страниц. Он позвонил. Ему открыла зеленоглазая блондинка лет пятидесяти, изящная, с приятными манерами. В гостиной у нее было пусто, никакой мебели, только между окнами бар из светлого дерева да высокий табурет перед ним. Она предложила ему присесть на этот единственный табурет, а сама встала за стойку. Сразу предупредила, что не сможет печатать быстрее, чем десять страниц в неделю. Босманс ответил, что это не имеет значения, так даже лучше: у него останется больше времени, чтобы вносить правку.

— А что, собственно, мне придется печатать? Она поставила на стойку два стакана и налила виски. Босмансу было неловко отказываться.

— Вам придется печатать роман.

— Так вы писатель?

Босманс промолчал. Если бы он ответил «да», то счел бы себя плебеем, что претендует на дворянство и выдает чужую родословную за свою. Или мошенником, звонящим во все двери подряд и предлагающим подписку на несуществующую энциклопедию, при условии предоплаты, само собой.

В течение полугода он регулярно приходил к Симоне Кордье, приносил ей новые переписанные страницы и забирал напечатанные. Он попросил, чтобы она не выбрасывала рукопись: пусть у нее хранится копия на всякий случай.

— Вам что-то угрожает?

Он прекрасно помнил, как она задала этот вопрос, глядя ему в глаза участливо и удивленно. В тот год тревога читалась у него во взгляде, слышалась в голосе, чувствовалась в каждом движении, даже в том, как он садился. Босманс опускался тогда на самый краешек стула или кресла, сразу видно: присел на минутку, ему неловко, он вот-вот убежит. При огромном росте и весе под сто килограммов это производило странное впечатление. Его уговаривали: «Не стесняйтесь, садитесь поглубже, ведь вам так неудобно», — но он ничего не мог с собой поделать. И еще он постоянно извинялся. Почему, зачем? Иногда, шагая по улице в одиночестве, он и сам себя спрашивал: «За что ты извиняешься? А? За то, что живешь?» И не мог сдержаться, гулко хохотал, так, что прохожие оборачивались.

Но во время вечерних поездок к Симоне Кордье за машинописными страницами он ясно осознавал, что его впервые не мучает удушье и постоянная настороженность исчезает. Выходя из метро на станции «Буассьер», он не ожидал каждую минуту встретить мать и ее спутника. Словно оказывался далеко-далеко, в другом городе, в другой жизни. И за что все-таки эта жизнь наградила его жалкими паяцами, вообразившими, будто он им кругом должен? «Впрочем, разве баловни судьбы, огражденные, казалось бы, от всех невзгод, не оказываются во власти первого же проходимца-шантажиста?» — постоянно повторял он себе в утешение. Если верить детективам, такое случается сплошь и рядом.