Горизонт
Шрифт:
Он попытался приземлиться на полусогнутые ноги и перекатиться, но растерял все свое преимущество на крутом склоне; корень, крепкий как трос, поймал петлей его правую лодыжку и жестоко ее повредил. Но зато он прекратил его падение с горы вверх тормашками.
А затем на него свалилась глиняная мышь. Угрожающе рыча.
В мире за пределами боли Даг вырвался из удушающего черного конверта ее крыльев. Его рука сжалась на первом прочном орудии, какое смогла найти — на сломанной ветке. Он размахнулся и стал неистово молотить им по тонкому черепу твари.
На третьем ударе он впервые заглянул в большие карие глаза, моргающие перед ним.
— Оу, — сказала она грустным голоском. — Больно. — Человеческий голос, глаза животного и недоумение ребенка, не понимающего почему с ним должны происходить все эти ужасные события.
Глиняная мышь содрогнулась, захрипела и умерла.
Даг попытался вдохнуть, согнулся и его вырвало. В его желудке было немного. Невеликое удовольствие.
«О, боги, боги». Он свернулся бескостной кучкой. Его лицо было мокрым и склизким; он решил, что плакал — хотя что-то из этого могло быть кровью. Его это не волновало. Он сжал голову руками и закричал.
Через несколько минут он уже мог снова дышать и думать. Слово «перенапряжение» недостаточно хорошо описывало его состояние ума. Тело тряслось, как Грусс в приступе лихорадки. Он приподнял правую руку, нашел свадебный браслет, обвившийся вокруг левой, и сжал его через потрепанную ткань рубашки. Жива, Искорка жива. Он нужен ей. Благодаря этому утверждению он смог встать.
Или хотя бы… сесть. Его поврежденная лодыжка пульсировала в ботинке. Он оглядел ее с неудовольствием, обращая свое чувство Дара на самого себя, хоть это и вызвало у него еще один приступ тошноты. Он был уверен, что лодыжкам не полагается ронять его набок, как вот эта только что сделала.
Он расшнуровал ботинок и с трудом извлек из него погнувшийся стальной нож, уставившись на него в изумлении. «Вот почему кость не сломалась». Да, нож помог ему не тем способом, который ему представлялся, но все же спас его. Он снова зашнуровал ботинок, пока сустав не распух, чтоб тот поддерживал его.
Фрагменты Дара, которые он вырвал у глиняных мышей, оставили грязное пятно в его Даре — Аркади, без сомнения, этого бы не одобрил — но не нашпиговали его отравленной черной скверной как тогда, когда он вырвал Дар у Злого. Загрязнение сделает его на несколько недель неподходящим для подкреплений Даром, но в этом не было ничего страшного, так как прямо сейчас он сам бы от них не отказался. И, по крайней мере, он не обменял быструю смерть на медленную. Пока что.
В отдалении, где-то внизу по склону, заплакал ребенок.
Слабо, приглушенно. Даг остался сидеть. Он открыл свой Дар, потянулся…
Живой. Малыш пережил падение!
Даг ощупал землю вокруг себя, нашел длинную, крупкую палку и обрубил с нее веточки гнутым ножом. Опираясь на нее, он поднялся и пошел вниз по склону. Так быстро, как мог идти, соблюдая осторожность — он не думал, что еще одно падение окажется ему полезным. Серый сумеречный свет прятал детали, хотя небо сквозь крышу из листьев все еще просвечивало, переливаясь розовыми оттенками в высоких облаках. Плач становился громче, когда он скатывался от дерева к дереву.
Вон там.
Черный силут упавшей глиняной мыши лежал, как сброшенный плащ, наполовину обернувшийся вокруг ствола дерева хикори. Рыдания исходили откуда-то из складок. Даг прислонил палку к стволу, потянулся и отбросил тушу вбок, чтоб открыть Оулета, который свернулся и дрожал. Малыш взглянул на Дага и зашелся в рыданиях.
Чувство Дара Дага тревожно встрепенулось. Руки не сломаны, ноги, шея, спина. Оба глаза моргают. Легкие явно в рабочем состоянии.
Множество царапин и ушибов, ухо оторвано и кровоточит.
Даг уселся с мучительным всхлипом. Ребенок отдернулся.
Воспоминание о втором разе, когда он встретил Искорку, промелькнуло в сознании Дага. Внезапное спасение от жестокого насилия; она была слишком сбита с толчку, чтоб отличить друга от врага, накинулась на него и едва не выцарапала ему глаза.
— Я, наверное, не слишком ободряюще выгляжу, — сказал он сокрушенно Оулету. — Но я хороший.
Вой приостановился, возможно, от удивления. Затем начался снова, пусть и не так громко.
— Отсутствующие боги, — прошипел голос Тавии. — Ты можешь заткнуть этого ребенка? Он приманит каждого глиняного человека на милю вниз. И вверх. И повсюду.
Тавия спустилась по склону, цепляясь за деревца, и, запыхавшись, упала на колени рядом с Дагом. У нее, явно, тоже не было переломов; зато были синяки, порезы, царапины, оставленные ветками. Темно-рыжая прическа разлохматилась, одна прядь была вырвана и кожа кровоточила. Медно-карие глаза были расширившимися, дикими и пульсировали. Даг предположил, что его глаза были такими же.
— Поздравляю с приземлением, — пробормотал он. — Рад, что получилось одним куском.
— Отсутствующие боги, — сказала она. — Никто не говорил, что на севере будет полно гигантских летучих мышей. — Она взглянула на Дага, как будто здесь была в чем-то его вина. Даг подавил желание извиниться.
— Для меня это тоже было сюрпризом. Что случилось с твоей глиняной мышью?
— Когда она не смогла одолеть перевал, она сбросила меня в заросли кизила и улетела. — Ее челюсти сжались от разочарования. Но она, кажется, приземлилась мягче, чем он — к счастью.
— А, хм… как у тебя с малышами?
— Я была самой младшей в семье, — ответила она немедленно, разглядывая плачущего ребенка с тревогой. — Ничего не знаю о маленьких детях. Крестьянских или каких еще.
— А, — Даг вздохнул и протянул руку. — Ну-ка, Оулет… — Малыш сжался. — Эх…
Тавия была права по поводу шума. Неохотно Даг открыл Дар и сформировал уговаривание для шокированного мальчика. «Все уже хорошо. Я не причиню тебе боли. Ты хочешь пойти к Дагу и позволить ему сделать хорошее.» Он оставил и заколдовывание — для вящего блага.