Горький вкус любви

Annotation

Роман переносит нас в Саудовскую Аравию, на раскаленные солнцем улицы Джидды. Религиозная полиция, насаждая жесткие законы шариата, пристально следит за моральным обликом правоверных мусульман: мужчинам и женщинам, не состоящем в браке, запрещено не только общаться, но даже перекинуться взглядом.

Вопреки всему юные Насер и Фьора полюбили друг друга. Влюбленные подвергают себя огромной опасности: ведь им приходится идти на множество рискованных ухищрений, чтобы хоть изредка увидеться на улице или тайно обменяться любовными посланиями.

Сулейман Аддония

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

1

2

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Сулейман Аддония

ГОРЬКИЙ ВКУС ЛЮБВИ

Какими бы ни были мои мечты о будущем, главное место в них я всегда отводил матери. Но теперь эти мечты ускользали от меня. Мама отсылала нас прочь: меня, десятилетнего мальчика, и моего трехлетнего братика.

Мы стояли на берегу реки, у наспех сооруженной кофейни… За ближайшим холмом начинались заросли кустарника, и где-то в них пролегала тайная тропа из нашей деревни в Эритрее в Восточный Судан. Добраться туда можно было только на верблюде — так тернист и безводен был этот путь.

Первые из проводников-контрабандистов уже прибыли. В неверном свете фонарей виднелись крутые бока их верблюдов. Вокруг столпилось много людей, однако не все они бежали от войны. Некоторые, как моя мама и другие женщины, жившие на Холме любви, пришли попрощаться. Но все остальные, и в том числе мы с братом, через несколько минут должны были превратиться в беженцев. В целом свете у меня не было никого, кроме мамы, и я с ужасом ждал момента, когда фонари погаснут и верблюды двинутся в путь через заросли. Жизнь, которую я знал и любил, в этот миг оборвется.

Я стоял рядом с Семирой, маминой лучшей подругой, а мама отошла к прилавку, чтобы купить теплого молока для маленького Ибрагима. Она стояла, повернувшись спиной ко мне. Продавщица тем временем зачерпнула из кастрюли молока, налила его в жестяную чашку и подала Ибрагиму.

Появилось еще несколько верблюдов. За ними шли люди, подгоняя животных длинными палками, — то были проводники из племени Бени-Амир народности беджа. Волосы у них были уложены в замысловатые прически, белые джеллабы перевязаны синими поясами, а за плечами висели мечи.

Мама вернулась туда, где стояли мы с Семирой. Странно, что почти никто не плакал. Все — Семира, мама и даже я — без остановки рыдали целый день, и, наверное, слезы у нас просто иссякли. Нам оставалось лишь попрощаться.

Я не мог наглядеться на маму. Она была одета в длинное черное платье, ноги обуты в ее любимые красные итальянские туфли на каблуках, подаренные Семирой. Моя мама и без того была высокой женщиной, а туфли делали ее еще выше.

Она передала Ибрагима на руки Семире и обняла меня за плечи. Семира отошла к другим женщинам, которые столпились возле верблюдов и фонарей и ждали своей очереди, чтобы попрощаться со мной.

Вдруг раздался грохочущий рев моторов. Я взглянул в небо и увидел, что над нашей деревней кружит эфиопский истребитель. Прижавшись к маме и зажмурив глаза, я молился: «Прошу тебя, о Аллах, пусть самолеты улетят навсегда. Пожалуйста, о Аллах. Пожалуйста, о Аллах».

Вскоре в небе опять воцарилась тишина, и тогда один из контрабандистов подошел к моей матери.

— Верблюды готовы, Рахима, — сказал он. — Не волнуйтесь. С вашими детьми всё будет хорошо.

Мама подхватила с земли одну из масляных ламп, сжала в руке мою ладошку и двинулась к каравану. Но я упирался, не отрывал ноги от песка.

— Я не пойду, мама.

Она наклонилась ко мне. Качнулись и тихонько зазвенели длинные серьги. От нее исходил изумительный аромат, словно волны ладана от курильницы благовоний. По маминым плечам рассыпались длинные черные волосы. Я прижался головой к ее груди. Она крепко обняла меня. Как бы я хотел, чтобы мы стояли так вечно!

Мама прошептала:

— Сладкий мой, я поступаю так, потому что люблю тебя.

Я взмолился — еще раз, последний раз:

— Пожалуйста, мама, не отсылай нас! Я хочу остаться здесь, с тобой. Пожалуйста, мамочка!

Она мягко высвободилась из моих объятий и сказала:

— Я хочу взглянуть на тебя, милый. — Ее ладони обхватили мою голову. — Давай пообещаем друг другу одну вещь. — Ее тихий голос дрожал, по щекам текли слезы. — Давай пообещаем, что всегда будем любить друг друга, где бы мы ни были и что бы с нами ни случилось.

Наши пальцы сплелись, и она наклонила голову, чтобы поцеловать мою руку.

Контрабандисты крикнули, что караван трогается в путь. Я в последний раз обнял маму, так порывисто, что опрокинул лампу, стоящую на земле. На мамины красные туфли упал круг света.