Чтение онлайн

Вот и «ключ» к разгадке романа «Трое». По крайней мере один из «ключей».

Убивая купца Полуэктова, Лунев бессознательно убивал в себе Бога. Освобождался от тяжести, от каждодневного испытания себя. Присутствие Бога в душе Ильи подчеркнуто Горьким в начале романа.

«Долго в эту ночь он ходил по улицам города, нося с собой неотвязную и несложную, тяжелую думу свою. Ходил во тьме и думал, что за ним точно следит кто-то, враг ему, и неощутимо толкает его туда, где хуже, скучнее, показывает ему только такое, отчего душа болит тоской и в сердце зарождается злоба. Ведь есть же на свете хорошее — хорошие люди, и случаи, и веселье? Почему он не видит их, а всюду сталкивается с дурным и скучным? Кто направляет его всегда на темное, грязное и злое?

Он шел во власти этих дум полем около каменной ограды загородного монастыря (вспомним, что именно возле монастырской ограды сперва пытался застрелиться, а потом угрожал повеситься молодой Пешков. — П. Б.) и смотрел вперед себя. Навстречу ему из темной дали тяжело и медленно двигались тучи. Кое-где во тьме, над его головой, среди туч, проблескивали голубые пятна небес, на них тихо сверкали маленькие звезды. В тишину ночи изредка вливался певучий медный звук сторожевого колокола монастырской церкви, и это было единственное движение в мертвой тишине, обнимавшей землю. Даже из темной массы городских зданий, сзади Ильи, не долетало до поля шума жизни, хотя еще было не поздно. Ночь была морозная; Илья шел и спотыкался о мерзлую грязь. Жуткое ощущение одиночества и боязнь, рожденная думами, остановили его. Он прислонился спиной к холодному камню монастырской ограды, упорно думая: кто водит его по жизни, кто толкает на него все дурное ее, все тяжкое?

„Ты это, Господи?“ — вспыхнул в душе Ильи яркий вопрос.

Холодный ужас дрожью пробежал по телу его; охваченный предчувствием чего-то страшного, он оторвался от стены и торопливыми шагами, спотыкаясь, пошел в город, боясь оглянуться, плотно прижимая руки свои к телу».

С этого момента Илья подсознательно задумал «убийство Бога». Но где Бог? И вот — опять же подсознательно — он решился на убийство менялы Полуэктова, который воплотил в себе все самое грязное в этом мире. Убив Полуэктова, Лунев и в самом деле убил Бога в себе. Не может пройти безнаказанным такой тяжкий грех, если останется без покаяния. После убийства Илье думать «уже не хотелось ни о чем: грудь его была полна в этот час холодной бесконечностью и тоскливой пустотой, которую он видел в небе, там, где раньше чувствовал Бога».

Итак, «Бог умер». Но «убийство Бога» не стало для Ильи актом дерзкого человеческого вызова небесам. Оно обернулось «грязным» убийством «с ограблением». Мерзостью.

В конце романа Лунев разбивает себе голову о стену. Это очень символический жест. Для Пешкова он означал один из тупиков его «умствований», из которого он когда-то отправился в странствие по Руси — новое странствие.

После Помяловского и Достоевского никто из русских писателей не предложил такой обширной панорамы зла, как Горький. Плотность зла на условную квадратную единицу его текстов столь высока, что оно порой как бы материализуется и приобретает «предметный» характер: пекарня («Коновалов», «Двадцать шесть и одна»), ночлежка («Бывшие люди», «На дне»), публичный дом («Васька Красный»), тюрьма («Тюрьма», «Букоемов, Карп Иванович»), купеческое собрание («Фома Гордеев»), целая деревня («Вывод», «Дед Архип и Ленька»), целый город («Город Желтого Дьявола»), даже целая страна («Прекрасная Франция»).

В то же время добро в мире Горького часто оборачивается иллюзией, после утраты которой жизнь оказывается еще страшнее («Двадцать шесть и одна», образ Луки в «На дне»).

«Даже при относительно беглом знакомстве с их произведениями читателю не трудно увидеть, что обоим им (Ницше и Горькому. — П. Б.) глубоко присуще восприятие действительной, реальной жизни, как процесса безжалостного, жестокого и глубоко безнравственного…» — написал критик Михаил Гельрот.

С этим нельзя окончательно согласиться. В ранних своих рассказах, таких, как «Однажды осенью», «Дело с застежками», «Сон Коли», «Емельян Пиляй», «Коновалов», повести «Горемыка Павел» Горький пытался найти светлое начало в «погибших созданиях», от себя и от своих героев взывал к сочувствию и выступал против попыток унизить и оскорбить «маленького человека», что особенно ярко проявилось в страшном рассказе «Скуки ради».

Но как художник, особенно в ранний период творчества, Горький не избежал ницшевского эстетизма, включающего в себя любование силой как «внеморальным» феноменом. Это ясно видно в таких рассказах, как «Макар Чудра», «На плотах», «Мальва» и некоторых других.

Челкаш отдает деньги Гавриле не потому, что жалеет несчастного парня. Ему отвратительно его унижение, он ему эстетически «неприятен».

Красавец и силач Артем (рассказ «Каин и Артем») из чувства благодарности пожалел бедного еврея Каина, взяв его под свою защиту. Но в конечном итоге натура Артема восстала против всего этого. В жалости к слабому, одинокому, беззащитному существу он почувствовал «опасность отвращения от жизни».

Однажды он все-таки отказал бедному еврею Каину в своей защите.

«— И я тебе должен сказать, что больше я — не могу…

— Что? Что не можете?

— Ничего! Не могу! Противно мне… Не мое это дело… — вздохнув, сказал Артем.

— Что же? Не ваше дело — что?

— Всё, это… ты и — всё!.. Не хочу я больше тебя знать, потому — не мое это дело.

Каин съежился, точно его ударили.

— И, ежели тебя обидят, ты ко мне не иди и не жалуйся мне… я в защиту не пойду. Понимаешь? Нельзя мне это…

Каин молчал, как мертвый.

Артем, выговорив свои слова, свободно вздохнул и продолжал яснее и более связно:

— За то, что ты меня тогда пожалел, я могу тебе заплатить. Сколько надо? Скажи — и получи. А жалеть тебя я не могу. Нет во мне этого… я только ломал себя, — притворялся. Думал — жалею, ан выходит — так это, один обман. Совсем я не могу жалеть.

— Потому что я — жид? — тихо спросил Каин.

Артем сбоку посмотрел на него и сказал:

— Что — жид? Мы все — жиды перед Господом…

— Так почему?

— Да не могу! Понимаешь, нет у меня жалости к тебе… Ни к кому нет… Ты это пойми…»

Отношение Горького к евреям хорошо известно. Он с гневом описал еврейский погром в Нижнем Новгороде. Активно участвовал в защите евреев во время русско-германской войны (сборник «Щит» [11] , который вышел в 1915 году во многом благодаря ему). Написал несколько интересных статей о евреях, в которых не просто возвысил этот народ, но объявил его родоначальником идеи социализма, что в то время было высшим комплиментом. Наконец, Горький помог 12 еврейским писателям во главе с видным сионистом, поэтом X. Н. Бяликом в 1921–1922 годах выехать из Советской России в Палестину. Таким образом, именно Горький стоял у истоков «исхода» русских евреев в Землю обетованную.

В 1986 году в Израиле вышел солидный сборник на русском языке «Горький и еврейский вопрос». Его авторы-составители Михаил (Мелех) Агурский и Маргарита Шкловская пишут в предисловии: «Вряд ли найдется русский культурный или общественный деятель XX века, который бы в такой мере, как Максим Горький, был знаком с еврейскими проблемами, с еврейскими культурными ценностями, еврейской историей, политическими и духовными исканиями еврейского народа».

В 1906 году, находясь в Нью-Йорке, Горький выступил на еврейском митинге с речью, затем опубликованной под названием «О евреях». Вместе со статьей «О „Бунде“» и очерком «Погром» она вышла в том же году в отдельной книге Горького, посвященной еврейскому вопросу. В этой речи Горький сказал: