Чтение онлайн

В забегаловке с кебабами девушки, не стесняясь, разглядывают меня, приезжего. Во что одет? Какая оправа очков? Ботинки? Любопытство сильнее шариата, тем более что другой информации о внешнем мире у них нет. Что касается мужской части населения, то я — человек без брюха и усов — для них просто не существую.

Лавки на улицах забиты медными самоварами, первое время невольно вздрагиваешь: «Русские!» Но потом вспоминаешь, что Иран — родина самоваров. Чай здесь вместо водки, повсеместно, особенно зимой, когда зябко.

Рядом меняльные лавки, купюры выложены прямо в витринах. Пасьянсы из однодолларовых бумажек, пирамиды монет. Пестрые евро, веером. Деньги — тот же товар, и нужно показывать его лицом, как любой другой. Время в Иране идет на полчаса впереди московского. День, начатый за полдень, проходит быстро. Вечный вопрос путешественника — «Зачем я сюда приехал?» — не отпускает. Чтобы избавиться от него, требуется особое стечение обстоятельств. Нужно попасть в фокус, в воронку места. Оказаться там, где городская среда сгущается.

Такое место в Тегеране есть.

Ближе к базару толпа густеет, торговля выплескивается на мостовую. С проспекта в базарный город ведут ущелья улиц. В одной из них раздают крупную вареную картошку, «благотворительную» — от мечети, поскольку на днях праздник. Завернутую в лаваш, картошку можно съесть прямо здесь, на приступке — посыпая соленой пудрой.

Но мне нужна другая мечеть.

Она где-то неглубоко, рядом. Пару пролетов по шумной лестнице, обогнуть палисадник, где продают цепные плетки (опять же, праздник), в узкий проход через арку — и ты попадаешь в другое измерение, пространство, из которых состоят старые мусульманские кварталы.

Площадь мечети Хомейни пуста, тиха — как будто ее вырезали ножницами из базарного шума. Посередине бассейн для омовений, над старыми галереями нависают бетонные складские помещения со спутниковыми тарелками — но через галереи перешагнуть не могут. Между минаретами светятся огромные часы. Смесь вокзала с мечетью, нормально — молитвы, как и поезда, должны «отходить» вовремя.

За огромным порталом айвана прячется зеленый купол, похожий на перевернутую чашку. Такова манера персидской архитектуры — поразить глаз внезапно, когда привык, не ждешь. Неба над площадью много, оно розовое, с пепельным оттенком. По мере наступления вечера пепла становится больше, а розовый цвет сгущается в красные полосы. Я брожу по площади, стараясь растянуть это ощущение, когда все вокруг — невидимый голос, распевающий суры Корана, запах печеной картошки и как смешиваются цвета в небе — образует тот самый фокус. Воронку, куда ты проваливаешься со скоростью свободного падения.

На площади я вдруг понял, насколько мусульманская жизнь, ее быт, может выглядеть близкой, своей — формально, «технически». Наверное, я сейчас скажу странную вещь — но жизнь простого мусульманина схожа с жизнью человека литературы. Поскольку обе они регулярны, ритмизованы. Свершаются буквально по схеме «когда не требует поэта (мусульманина)…» — и так далее. При всей разнице «священных жертв», конечно, — и того, кому эти жертвы предназначены.

Между городами четыреста сорок километров, но перед выездом Оджаду (а это он) надо поменять масло. Мы едем по пробкам в другой конец города, где у него знакомый авто-техник. Потом выясняется, что надо заехать домой, за едой в дорогу. Снова тащимся через Тегеран, теперь в обратную сторону. Почему не сделал до отъезда? Чего ждал? Спорить бесполезно, в Азии жизнь подгонять события просто — дальше будешь.

Трасса идеальная, максимальная скорость — 120. Но через два часа дороги водитель объявляет, что пора обедать.

— Я не голоден, — говорю.

— Ты турист, а я иранец, — отвечает он.

И тормозит на горном плато.

Пока я брожу с фотоаппаратом, на заднем сиденье приготовлена еда. Две вареные картошки, два яйца, две лепешки и два соленых огурца — обед взят в расчете на двоих, кто бы мог подумать. Он запивает чаем, я — дуком. Это здешний эквивалент турецкого айрана, кисломолочный напиток, которого в Москве не бывает — я к нему пристрастился в Турции, когда писал «Книгу Синана».

Рисунок гор странный, неровный — то плавный, почти прямой, то угловатый. Хотя все углы и неровности сглажены, прилизаны. Сточены. Эта линия гор — своего рода пиктограмма, визуальное выражение персидского языка, так мне кажется. Поскольку я уверен, что такие вещи, как фонетика языка, его рисунок — и общий рисунок пейзажа, в котором он формировался, — не могут не быть связанными.

Машин на трассе немало, все они местного производства — даже «Пежо» и «Рено», — поскольку Иран, будучи «страной-изгоем», давно живет на полном самообеспечении. Большинство автомобилей работает как на бензине, так и на газе. Бензин в стране, которая занимает одно из первых мест по запасам нефти, дико дорог, а газ быстро заканчивается. И Оджад постоянно выискивает по трассе газовые заправки.

Мы въезжаем в Исфахан под вечер, потратив семь часов на дорогу. Еще час на метания по городу — Оджад не разбирается в картах, к тому же отель поменял название, а на дорогах толпы людей (демонстрация в поддержку Палестины) — и мы наконец рассчитываемся, расстаемся.

Центральная площадь Имама — шедевр исламского зодчества, икона мусульманской архитектуры, — несмотря на поздний вечер, заполнена народом обоего пола, плюс дети. У центрального портала толпа сгущается; софиты, динамики. С экранов на фасаде читает проповедь имам, спокойно и размеренно. Лица людей тоже спокойны и приветливы, многие улыбаются — как улыбаются те, у кого нет сомнений в полной своей правоте — и защищенности. Да, именно так — в правоте и защищенности.

В мечети много народу, идет молитва, праздничная. Снаружи, в палатках, разливают бесплатный чай, лежит сахар — обычный колотый и каленый. Чай пустой и безвкусный, но на вечернем морозце прекрасно согревает. Вкус каленого сахара — из детства и моментально возвращает в прошлое. Я вспоминаю, как мы готовили такой после школы, на сковородке (сковородка была без ручки — такие прихватывали специальной рукояткой). Главным было не перекалить сахарную воду, чтобы вкус не получился горьким (горький тоже ели, без вопросов).

Моя первая кулинарная практика. Кто бы мог подумать, что спустя тридцать лет вкус вернется, и где? — на одной из главных площадей исламского мира, в канун православного Рождества, которое в этом году совпало с праздником имама Хусейна, очередной войной в Газе т. д. Это я и называю «невероятным стечением обстоятельств».

Ночью по местным каналам ТВ обсуждают нюансы шиизма. Я впервые жалею, что не знаю языка — поскольку на экране интеллектуально-богословское, с элементами филологического анализа, шоу.