Чтение онлайн

А вот в арабах я впервые увидел обычных людей, с обычными человеческими чувствами и слабостями. В Газе такого не было. Это был конвейер. Я даже помню сон, который преследовал меня там. Стою на вышке с автоматом, внизу море согбенных спин, лиц не видно, время вечернего намаза. И я знаю, что под каждым десятым пиджаком или курткой – нож, топор, взрывное устройство. Но не знаю, под какими именно. Стреляю наугад – и крик боли, и птицей взвивается в небо пустая одежда. Может быть, это потому что в Газе я имел дело с толпой, а в Хевроне жил в доме арабской семьи и имел возможность увидеть хоть какие-то проявления человечности. Толпа всегда тянет человека вниз, толпа совершает преступления, на которые каждый индивидуум по отдельности никогда не пойдет. И толпа властвует над арабом больше, чем над евреем или европейцем. Большинство арабов не представляют себе жизни вне деревни, вне общины, без пригляда старейшин. Собственное мнение, то, чего я с таким трудом для себя добился, то, что так ценил в Бине – для араба непозволительная роскошь, там за это просто убивают. Кстати, о Бине. Если отцу не нравилось что-то в ее одежде или поведении, он не стеснялся в выражениях и говорил: “Это что еще за прицус [80] ! Переоденься немедленно!” Но одно дело Иерусалим, другое дело Хан Юнис. Я был зеленым новобранцем, вот как мои ребята сейчас. Мы шли по улице – бедуин и два ашкеназа – и едва успели отпрыгнуть, когда нам на голову посыпались осколки стекла, а из окна на втором этаже прыгнула прямо на асфальт девочка-подросток в джинсах и хиджабе. Вся спина у нее была в крови. Из окна высунулся мужчина средних лет и закричал нам на иврите:

– Убейте ее! Убейте!

Наш бедуинский товарищ по оружию ответил ему очередью отборных арабских ругательств (эти слова любой призывник начинает понимать очень быстро) и выстрелил в воздух. Мы столпились вокруг нее, а она стонала, потирая вывихнутую лодыжку. Последовал диалог на арабском. Муса повернулся к нам.

– Отец хотел ее убить. Она опозорила семью. Разговаривала с мальчиком из своей школы.

– Терахем ал ани [81] , – и жалкие детские всхлипы.

Муса взвалил ее на плечо и понес.

Вот к чему я оказался совершенно не подготовлен, так это к тому, сколько народу нашим врагам сочувствует и помогает. В Хевроне иностранцы с видеокамерами в жилетах с надписями TIPH, CPT, ISM, EAPPI [82] , Press торчали буквально на каждом углу, у каждого блокпоста. В Газе, до того страшного дня, когда погибла Рахель, я умудрялся их вообще не замечать. Для меня она навсегда осталась невинной жертвой тех, кто ей воспользовался, но больше такого не будет. С тех пор я многое понял. Защищать арабов к нам едут студенты, профессора, образованные люди. Их действия нельзя оправдать невежеством и отсутствием информации. Они прекрасно знают, кто мы такие и что мы делаем на этой земле. Значит, когда мы хозяева на своей земле, мы им не нравимся. Они хотят, чтобы мы освободили место для арабов. Аушвиц и Дахау - это грубо и некрасиво, это позорит европейскую цивилизацию, и нам уготована роль живых экспонатов в этнографическом заповеднике. Мне не важно, будет этот заповедник в Иерусалиме или в Праге. Все равно такая жизнь оскорбительна, она хуже смерти. Даже сейчас я не стал бы преднамеренно давить бульдозером Рахель. Но и горевать о ней так, как горевал два года назад, я бы уже не смог. Я их возненавидел. Неужели в их странах решены все проблемы, накормлены все дети, ухожены все старики? Зачем приезжать к нам сюда и вмешиваться в наш с арабами конфликт? Неужели они так ненавидят евреев, что готовы тратить на это время и рисковать жизнью [83] ? Но есть и другие. Немецкие волонтеры, работающие в наших кибуцах. Сыновья русских матерей в боевых частях. И Малка, моя Малка. Черт возьми, где ее носит? Почему она не отвечает на мои звонки?

Мой следующий наряд был прямо в Тель Румейде, в переулке, разделяющем собственно поселение и дом, принадлежащий арабской семье. Арабский дом был забран глухой железной решеткой, и очень скоро мне стало ясно зачем. Пока за еврейскими детьми не приехал школьный автобус из Кирьят Арбы, они подвергли дом массированному камнеметанию, да такому, что даже я впечатлился – после трех лет в Газе. Наконец, автобус из Кирьят Арбы уехал, и из арабского дома вышли в школу дети – три мальчика и три девочки в возрасте примерно от шести до двенадцати. Утреннее движение закончилось, опустилась дневная жара, переулок стал сонным и тихим. Из дома напротив вышла поселенка с корзиной стираного белья и принялась развешивать. Маленький рыжий петух гордо вышагивал по низкой каменной ограде вокруг ее палисадника и глубокомысленно приговаривал “ко-ко-ко”, как Талмуд читал. Интересно, для чего они его держат? И что мне делать с этим камнеметанием? Защищать евреев я не перестану, но почему так стыдно перед жителями дома за решеткой? С поселенцами на эту тему разговаривать бесполезно. Их ничто не остановит. Если бы они не были такими, они бы здесь не жили.

Что-то шваркнуло в воздухе, и я почувствовал удар между лопаток, не болезненный, но ощутимый, даже сквозь бронежилет. Удар был с еврейской стороны улицы и поэтому я не дергался. Медленно развернулся и увидел пацана лет шести-семи с рогаткой в руках. Красивое чистое личико, длинные пейсы, вязанная кипа. Он напомнил мне Тувью, только в отличие от моего младшего брата, был смуглым и черноглазым. Увидев, что я на него смотрю, он заверещал как полицейская сирена:

– Предатель! Защитник арабов!

Я вскинул взгляд на окна второго этажа дома, под которым стоял. Там промелькнуло женское лицо в обрамлении белого платка, верхняя губа вздернута в злорадной улыбке. Похоже, ей понравилось, что я получил камнем по спине, или она предвкушала, что я сейчас войду в еврейский дом и расстреляю там всех. Ну что ж, ее можно понять. Вот только я ей не кукла на веревочках. Я медленно пошел по направлению к мальчишке, который, надо отдать ему должное, не дал стрекача, а нагнулся за следующим камнем. Не дойдя до него несколько шагов, я присел на корточки и сделал приглашающий жест.

– Иди сюда. Я ничего плохого тебе не сделаю. Не бойся.

Он несмело приблизился, готовый в любой момент пустить в ход рогатку.

– Ты не прав, – спокойно сказал я. – Я здесь, чтобы защищать вас и только вас. Тебя как зовут?

– Исраэль-Матитьяху, – торжественно назвался пацан, исполненный гордости за такое во всех отношениях обязывающее имя. Я с трудом сдержал улыбку – от горшка два вершка - и такой длинный титул.

– А тебя как зовут? И почему ты без кипы?

То же мне, юная полиция нравов.

– Шрага. Зачем мне кипа, если есть берет?

– Нет, так не годится. Я тебе запасную из дома принесу.

– Подожди немного. Давай еще поговрим. И часто ты так из рогатки промазываешь?

– Я не хотел, чтобы в тебя попало. Действительно не хотел. Я же не знал, что ты настоящий еврей.

Час от часу не легче. И как должен выглядить настоящий еврей, хотел бы я знать?

– Исраэль-Матитьяху, важно не как еврей выглядит, а что он делает. И еще очень важно, как он при этом держится. Вот ты полчаса тут с рогаткой бегаешь и с каким результатом? Думаешь, арабы прямо так испугались и взялись за чемоданы?

Мальчишка с грустью вздохнул, длиннющие ресницы взметнулись вверх и опустились.

– А что же делать? Отец говорит, что их нужно отсюда выживать и что каждый должен делать, что ему по силам. А у меня даже из рогатки не получается.

– Я тебя научу. Ты видел этих людей из газет и иностранцев, которые с камерами тут шатаются?

– Левых этих? Конечно, видел.

– Надо делать так: видишь камеру – подойди и скажи: “Welcome to the Jewish City of Hebron”. Не надо кричать, не надо кривляться. Когда ты это делаешь, ты роняешь свое достоинство и достоинство своего отца и всей вашей общины. А если у тебя еще и улыбнуться получится – вообще замечательно.

– Да с какой стати этим наци улыбаться? Разве можно?

– Ты не им улыбаешься. Ты же помнишь, что Авраам-авину был очень гостеприимный человек. Пусть те, кто посмотрит видео, знают, что ты живешь в городе Авраама-авину по его заветам. Ты – хозяин Хеврона, и ты рад гостям, но именно гостям, а не бандитам, которые пришли поживиться чужим добром после погрома. Я бы не советовал тебе тратить на арабов эмоции. Они того не стоят. Ты все понял?

– Ты клевый, Шрага. Welcome to the Jewish City of Hebron. Я свою сестру тоже научу. Ее Шалхевет зовут [84] , – он легонько потянул меня за рукав. – Пойдем к нам. У нас белая крыса живет.