Чтение онлайн

 — Какая рань? Время — час дня!

 — Я и говорю, рань… — зевнул он. — Может, она ушла в город? Мари говорила вчера, что хочет погулять по Лиссабону, по магазинам пройтись… Ну там всякие ее женские штучки…

 Они прошли в глубь комнаты, и мне стало не слышно. Блин, вот ведь я попала. Ноги затекают. Надеюсь, что Дэвид не решит подождать меня у Тома в номере. Как я могла здесь заснуть? Почему никто не разбудил? Черт, еще всю ночь снился Билл, с которым мы трахались и, надеюсь, я не лезла с этим к Тому… Хотя спала у него на плече. Я некстати вспомнила, что под утро просыпалась… Том не спал… Твою ж мать… Вот дура… Я его еще и перепутала! Хотелось провалиться сквозь землю, предварительно наложив на себя руки. Том подошел к шкафу, открыл одну створку и начал выбирать одежду на выход.

 — Хорошо. Но мне не нравится эта затея.

 Сдернул у меня с головы футболку. Я чуть убрала одежду с лица и вопросительно на него посмотрела. Том едва заметно улыбнулся и подмигнул мне. Чуть выпятил губы — тссс, сиди тихо. Поправил одежду на моей голове и отошел в сторону, прикрыв дверь.

 Опять зазвонил мой телефон. Я дернулась. Черт! Это Билл. На него у меня стоит заставка — его звезда во всей красе над резинкой трусов.

 — Алло? — взял Дэвид трубку.

 О, нет! — чуть не взвыла я. — Только не это!

 — Нет, ты не ошибся… Да, это Мари свой телефон разбрасывает, где ни попадя… У Тома… Да… Откуда я знаю? Сам бы хотел знать, где она. А ты чего ей звонишь?.. Что хотел спросить? Как что переводится?.. А… Ну, хорошо. Я ей передам… Всё, давай… Нет, завтра днем вылетаем, часа в четыре. Билеты на завтра заказаны… Да, можешь отдыхать и развлекаться. Пока.

 — Дэйв, пошли. Оставь телефон, я потом ей его отдам. Пусть помучается немного.

 — Найду, оторву ей голову, мерзавка! Вот ведь, загадочная русская душа! Где ее носит? — ворчал Йост. И я никак не могла понять — переживает он из-за меня, или просто злится.

 Хлопнула дверь. Я досчитала до шестидесяти и выбралась из заточения. Сложила вещи Тома обратно в чемодан. Так, что делать? Надо идти к себе в номер, а еще лучше спуститься куда-нибудь в салон или сделать вид, что я тут в садике гуляю… В баре сижу… Работаю… Да, надо взять ноут и забиться куда-нибудь в дальний угол гостиницы. Потом Тому кинуть смску, где я, и пусть приведет туда Дэвида. Так и сделаем. Вот косяк, так косяк. Всем косякам косяк…

 Зачем организаторы собирали народ, а мы приехали в тот зал, не понял никто. Билл еще в обед сказал, что врачи под страхом полной потери голоса запретили ему петь, что горло сильно воспалено и лучше бы он вообще молчал, а не мучил связки болтовней. Он все рвался прилететь в Лиссабон, чтобы лично извиниться перед публикой, но тут уж Дэвид попросил его сидеть дома. Билл истерил, что у него все страшно, смертельно, что нормальные люди с этим не живут, что жизнь кончена, карьера пропала, он подвел кучу народа. Надо отдать должное Йосту — вот что он действительно делал профессионально, так это пресекал вопли Билла. Он забрал у Тома телефон, отключил громкую связь и отошел в сторону. Через минуту Билл извинился за недостойное поведение и пообещал позвонить еще. Что Дэвид ему сказал? Как он так его осадил? Как успокоил? Надо будет разболтать Йоста на эту тему. Пригодится потом в отношениях с Биллом.

 Такого позора, наверное, Том Каулитц не переживал никогда в жизни. Они вышли на сцену, и он, заикаясь, краснея и бледнея, объявил, что концерта не будет, неловко помахивая перед лицом микрофоном и задирая выше обычного просторную футболку. Георг изо всех сил пытался прикинуться ветошью, на публику не смотрел, лишь изредка кивал. Густав спрятался за козырьком кепки, виновато улыбался, руки в карманах. Когда они вернулись, их трясло. Лица отсутствующие, взгляды суровые. Матерятся через слово. Еще пресс-конференция… Которую тоже надо пережить.

 В отеле все разбрелись по своим номерам. Общаться не хотелось. Дэвид утащил меня по работе на встречу с организаторами. Мы долго обсуждали условия, бодались за каждый цент и час. Я смотрела, как ловко Дэвид убеждает их, что надо сделать так, как он хочет, как выторговывает для группы удобный день, играет условиями контракта. Я переводила, прыгая то с немецкого на английский, то с испанского на немецкий. Мы как-то болтали с одной русской писательницей, живущей в Париже, о том, как тяжело нам, мульти-язычным, жить в мире моно-язычных. Она тоже владеет то ли шестью, то ли семью языками, и вот эти постоянные «переключения» с языка на язык создают очень смешные ситуации — иногда ты хочешь что-то сказать в контексте на английском языке французу, только потому, что во французском языке подобного выражения не существует. Мы тогда с ней очень веселились, разговаривая на русском с иностранными вставками. Но сейчас мне было не до веселья. Дэвид играл словами, как жонглер мячиками, и мне требовались серьезные усилия, чтобы не потерять смысл, вкладываемый им в свою речь.

 — Я соскучился. Мне плохо, — опять заканючил Билл мне в ухо, предварительно поплакавшись, какая отвратительная у него жизнь. Знал бы он, какой отвратительный день у нас всех сегодня был, не ныл бы. Дэвиду памятник надо ставить, что он так умеет вести дела. Я после этих переговоров его очень зауважала.

 — Что-то болит? Горло?

 — Тошнит. Голова болит. Я не могу. У меня аллергия уже на эти лекарства. Ты завтра приедешь и меня не узнаешь. Я кошмарен. У меня отекло лицо, я покрыт прыщами. Меня всего раздуло, как тогда, зимой. Я не хочу, чтобы ты меня видела.

 — Мне все равно, как ты выглядишь, главное, чтобы ты был. Мы завтра приедем…

 — Я скучаю… Плохо сплю. Врач говорит, чтобы я не нервничал, чтобы отдыхал, хорошо питался, много спал, а я не могу без тебя спать. У меня бессонница. Я прижмусь к тебе и только тогда мне спокойно и хорошо.

 Билл говорил тихим плаксивым голосом обиженного ребенка, которого злая мамочка оставила ночевать у соседей. Он капризничал. Ныл весь день, писал жалобные смски и всячески давил мне на нервы. Я понимала, что ему элементарно скучно. В туре он всегда был напряжен, много событий, люди, вспышки фотокамер, всегда натянут, как струна, готов ко всему, а сейчас тихая жизнь в затворничестве, нервотрепка с врачами, неизвестность сносили ему крышу напрочь. Хотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать. Гладить, ласкать, снимать его боль руками, веселить, смешить.

 Том сидел рядом. Я знала, что он слушает наш разговор, более того, была уверена, что он знает, о чем мы говорим. Тоже подавленный, расстроенный, хмурый. Это на людях он еще держится и улыбается, а рядом со мной маска спадает и сексапильный плюшевый мачо превращается в угрюмого молчаливого парня, которого лучше не раздражать пустой болтовней. Я убрала телефон в карман. Вздохнула.

 — Что он говорил? — тихо спросил Том.

 — Да… — протянула расстроено. — Спать решил лечь с горя. Опять накрутил себя. За голос боится. Скучает. На антибиотики у него аллергия. А там побочный эффект, если я правильно понимаю, головные боли и сыпь. К тому же врачи ему толком ничего не говорят. Вот он и напридумывал всякой ерунды. Это потому что один. Был бы кто-то рядом…

 Том посмотрел на меня внимательно. В его глазах я четко увидела предложение не дожидаться завтра, а валить в Гамбург к брату немедленно.

 — Том, у меня денег — сто евро. Я не могу заплатить за билет.

 — У меня есть.

 — Вещи надо отнести к ребятам.

 — Да, — кивнул и довольно улыбнулся, протянув мне кредитку. — Закажи билеты, я с ребятами договорюсь.

 Через четверть часа я металась по номеру, собирая вещи. Возьму только документы, остальное заберут мальчишки. Такси вот-вот приедет. Несколько секунд смотрела на ноут — нет, не буду брать. Если я его возьму, то будет искушение поработать, а я не хочу сейчас работать, хочу отдохнуть. Все отчеты сделаны, все материалы отправлены, на все письма написаны ответы, потерплю до завтрашнего вечера уж как-нибудь.