Город принял
Шрифт:
– Да.
– Вот они и занимаются только этим. Мы выедем по-скорому, потерпевшего допросим. Иногда случается и жулика на месте заловить. А вся остальная забота – на них…
– А если не получается заловить?
– Тогда уже без нас…
Задирака развлекал себя негромким пением. Песня у него была немудрящая, но абсолютно профессиональная. С чувством мурлыкал он под нос:
Моя милка – как машинка, Состоит из трех частей – Карбюратор, радиатор И коробка скоростей!Глухо шумели баллоны по мостовой, шоркали на трещинах асфальта, шипели по лужам, мерный бой поршней убаюкивал. Красный блик солнца полоснул по окнам домов и нырнул испуганно в тучи. Трещали, монотонно бубнили голоса в динамике рации. Халецкий о чем-то рассказывал Скуратову:
– …Гиксосы принесли военную лошадь, колесо боевой повозки и сталь мечей. И понеслась, покатилась история…
А Юра Одинцов объяснял Рите:
– …Для собачек соревнования проводятся по тысячебалльной системе. Собачки-чемпионы по девятьсот восемьдесят – девятьсот девяносто очков набирают. Но на обычной работе они похуже. Суета, успех, многолюдство вокруг их портят…
Скуратов:
– …Женщинам любой неудачник кажется дураком…
Рита:
– …Человек с собакой на поводке – система с обратной связью…
Так и въехали на стройку – горы песка, котлован, лабиринт железобетонных плит и конструкций. Сбоку у ограды густо разросшегося палисадника – одинокая фигура участкового с неизменной планшеткой-«лентяйкой» в руках. Взмахнул планшеткой в сторону кучи яично-желтого рассыпчатого песка:
– Вот он, голубчик…
В песок полузарылся тупорылый, очень ржавый снаряд – он похож на шелудивую, в парше и лишаях свинью.
– Эхо войны, – бодро откликнулся Задирака.
– А как вы его сыскали? – спросил я.
– Да вон красавец отличился. – Участковый показал на работающий поблизости экскаватор.
Водитель, громадный парень с толстой ватной спиной, заметив внимание к своей персоне, резко раскрутил горбатую машину на одном траке – так, что нам и не видать его было из-за капота экскаватора, – и с ревом, визгом, треском принялся выгрызать ковшом из грунта новую гору песка.
– Эй, Семериков! Семери-и-ков! – заорал участковый и, чтобы не оставить никаких сомнений, пронзительно засвистел в свисток.
С размаху воткнул экскаваторщик ковш в землю, выключил мотор, спрыгнул и подошел вразвалку, отирая лапы-руки масленой паклей.
– Вот тоже жестяные соловьи на мою голову! – сказал сердито. – Ну чего, спрашивается, шум поднимать?
– Чего-о? Ты, Семериков, доложи лучше начальству про свои подвиги! – грозно морщит белесые бровки на румяном лице участковый.
Парень досадливо махнул рукой:
– А-а, день пропал!..
– А что такое случилось-то? – спросил Скуратов.
– То, что чуть-чуть не устроил нам всем веселую жизнь!
– Да бросьте вы, Василий Иваныч! – взвился Семериков. – Я ведь осторожно! Я же ас! Хотите, я вам ковшом с земли ваши часы подниму и вам же в ладонь положу? А уж такую-то дуру откатить – делать нечего! Тем более что взял я ее ласково, как дитю малую…
– А технику безопасности знаешь? – сердито спросил участковый и повернулся к нам: – Ссыпал он грунт с ковша, а оттуда снаряд торчит. По инструкции обязан остановить работу, организовать охрану места обнаружения и срочно вызвать милицию! Экзамен сдавал? Инструкцию подписывал?
– Ну да! Вас вызовешь, весь участок оцепите, работа стоп! – захрипел от злости парень. – Пока суть да дело, полдня рабочего кошке под хвост! А мы и так с планом горим. Мне интересу мало по среднесдельной отовариваться. И под дождичком припухать без дела нет охоты!
– Ты мне брось про план баки забивать, – спокойно сказал участковый, и в перебранке мне слышалось что-то домашнее. – Ты про пятерку из заработка жалкуешь. А Нинку свою, а Сережку не жалко? Про тебя уж, дуролома, я и не говорю…
– Ладно, ты, Василий Иванович, меня не жалей…
– Ну да, правильно! Кабы ты во время войны не титьку мамкину тянул, а с мое в траншеях посидел, ты бы знал – такая чушка танк раскалывает, как орех. Не то что твой железный костыль с мотором…
– А чего он сделал? – спросила участкового Рита.
– Чего-чего! Увидал снаряд, поддел его ковшом по-тихому и сюда отвез, за кусты бросил. Хорошо, жильцы увидели, мне сообщили. У-у, черт лохматый!..
– Да бросьте вы, Василий Иваныч, – слабо отругивался экскаваторщик. – Все одно вам бы сказал… Опосля смены…
– Короче, вопрос ясен, – подвел я итоги. – Обеспечить охрану места, саперы уже вызваны, прибудут минут через сорок…
– А с ним как? – кивнул участковый на парня.
– По всей строгости закона! – сурово отрезал я, и мы пошли к машине.
Рита, пробираясь за мной по ухабам стройки, озабоченно спросила:
– А что ему полагается… по всей строгости?
– Товарищеский суд, – засмеялся я. – Надо будет сказать, чтобы начальник отделения представление написал: пусть им хоть учебный фильм покажут, чем такая лихость кончается…
Прыгнул в свой отсек Юнгар, нагулявшийся на свежем песке, захлопнул за собой дверь Юра Одинцов. Чинно уселся Халецкий, нырнул на место Скуратов, толчком – с земли на высокое сиденье – бросил себя за руль Задирака, и сразу же басовито, коротко рявкнул мотор.
А я взял Риту за руку:
– Он ведь очень старый…
– Кто? – удивилась Рита.
– Снаряд! Мы еще не родились, когда он упал… Еще был жив мой отец, он только-только должен был получить десять дней отпуска – чтобы родился я. А снаряд уже упал… Лежал здесь столько лет, весь изоржавел, почти сгнил, но вся его злая сила была в нем. И все годы ждал…