Чтение онлайн

А потом, подобно реву медных труб, предвещавших начало Страшного суда (по крайней мере беглецу так показалось), над самой его головой раздался голос.

Кошмарный, исковерканный, какой-то булькающий, словно вода по-прежнему плещется в сморщенных легких, но вместе с тем узнаваемый:

— Вассе-е-ек... — протянул его без сомнения мертвый напарник. — Вассе-е-к, я т-тут...

Это было уже слишком. Нервная система Василия Мельникова, которого уже седьмой год окрестная ребятня знала как бомжа Васька, издерганная многолетними возлияниями и многолетними же стрессами, дала сбой, и он отрубился, лежа прямо под ногами своего бывшего друга, собутыльника, а ныне неизвестно кого — Витька.

Надо отдать должное Василию — очутившийся на его месте средний житель белых домов Верхнего города отрубился бы гораздо раньше.

Очнулся беглец только к вечеру, когда на город стали опускаться первые сумерки, а старший экономист Мартиков покидал двери родного заведения. Минут пять Василий сидел, глядя на жидкий вечерний свет, который снова просачивался в тайник. Потом сгреб барахло и поднялся наверх.

Неприятный дождик затекал в зияющий проем. Скомканная, рваная ширма тряпкой валялась в натекшей луже. Сквозь дыру было видно машины, с включенными габаритами снующие туда-сюда вдоль улицы.

И никого не было.

Когда Василий потерял сознание, незваный гость потерял его самого. А не найдя, предпочел удалиться.

Но Васек знал — это не навсегда. Лежка была засвечена и больше не могла считаться убежищем.

Втянув голову в плечи, он вышел наружу, под дождь. Осторожно огляделся, а потом побежал в сгущающуюся и плачущую холодной влагой тьму. И с каждой секундой он бежал все быстрее, пока, наконец, не помчался во всю мочь.

Так или иначе, но на бегу у него созрел план, а жертва, у которой есть план бегства, уже лишь с натяжкой может считаться дичью.

Так прошел этот день. Первый из череды дней, странных, жутких, но вместе с тем удивительных, а для кого-то даже и прекрасных. Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что скучными эти дни не показались никому. Может быть, за этот период и случилось слишком много мрачных чудес, но ведь и мрачные чудеса по-прежнему остаются чудесами, не так ли?

Много тайн у города. Много такого, от чего у людей горит свет заполночь. Много того, что вызывает кошмары, и, проснувшись от тяжелого и липкого ощущения ужаса, обыватели видят, как круглая луна мутным глазом заглядывает в окна, а внизу по улицам скользят какие-то тени. Может быть, люди, а может — порожденья кошмара.

Да, у города бывают и такие дни — напряженные, дикие. Время, когда люди словно сходят с ума, и добропорядочные граждане вдруг превращаются в неуправляемых психопатов, способных на любое зверство. Время, когда аварии на дорогах перекрывают любые нормы, когда местный травмопункт переполнен искалеченными, а бытовые ссоры становятся обыденностью. Единственной светлой чертой в эти жуткие дни было, пожалуй, то, что они в конце концов заканчивались.

Всякий ли город может похвастать таким? Вполне возможно, ведь маленькие города — это община, микрокосм, где люди, сами того не подозревая, оказывают друг на друга сильное воздействие. А настрой человеческий почти всегда изменяется по законам цикличности. Люди печалятся осенью, замирают эмоционально на зиму, радуются весне и расцветают летом, когда силы природы полностью пробуждаются от сна. И все это отражается на городской жизни, так что небольшие города вполне можно назвать живыми, как ни парадоксально это звучит. Двацатипятитысячный муравейник людских тел, душ и судеб, сплетенных в один клубок, распутать который не под силу никому.

А вот разрубить его можно.

Впрочем, в этот дождливый вечер в городке было спокойно. Неактивные по причине дождя обыватели вяло просуществовали от рассвета до заката, а теперь укладывались спать. Они расстилали кровати, и мысли их были заняты своими мелкими делами, мелкими радостями и горестями. Они слушали дождь, и кому-то он приносил успокоение, кому-то тревогу, а кому-то беспричинную надежду.

Жители заводили будильники, механические и электронные, выставляли таймеры на телевизорах и компьютерах, тянули вниз тяжелые гирьки ходиков. Кто-то на ночь включал радио и растворялся в музыкальном эфире, кто-то плотнее задергивал шторы, чтобы не мешал шум автомобилей.

Городские ложились в постели: на широченные кровати из черного дерева, в жесткие железные койки со скрипящей продавленной сеткой и на не менее жесткие раскладные диваны. Кто-то ложился на расхлябанную раскладушку и, морщась, вертелся, пытаясь устроиться поудобнее, а кому-то кроватью служил пропитанный вонючими испарениями и клопами матрас.

Они опускались на подушки и натягивали на себя одеяла. Одеяла шелковые и теплые, из верблюжьей шерсти или из колючей синтетики. Тонкие льняные покрывала или простыни, если в квартире было тепло. Некоторые ложились вообще без одеял, а кое-кто прямо в одежде или даже в ботинках, если координация движений уже не позволяла их скинуть. Кто-то, зябко поводя плечами, натягивал на себя драное армейское одеяло, кляня последними словами дождь и сырость.

Потом закрывали глаза и засыпали, каждый со своим настроением.

Когда на город опустилась густая дождливая тьма, а плотные тучи так и не дали луне пролить хоть толику света на вымокшую землю, большинство горожан уже спали, погруженные в путаные и беспорядочные сновидения. По пустым улицам бродил дождик, заглядывал в темные окна, шарахался от окон, полных света.

Как и в каждую ночь, в городе оставались еще те, кто не спит. Их число все время менялось, их становилось то больше, то меньше, но никогда они не исчезали полностью, и их окошки одиноко дерзили обступившей тьме.

Не спал маленький Никита Трифонов, жилец квартиры номер семнадцать, что находилась сразу под Владовой. Его ночник горел, а сам он косился в окно и все ждал, когда туда заглянут тролли.

Степан Приходских, прежде неуязвимый городской сталкер, был замечен на центральной улице Верхнего города в невменяемом состоянии. Немногочисленные свидетели говорили, что он шел по разделительной линии и, держа в руках бутылку «Мелочной», хрипло орал в ночное небо что-то вроде: «ГОР! ХОЛ! ГОР! ХОЛ!» — полнейшая бессмыслица, но звучало это так жутко, что все те же немногочисленные свидетели поспешили поплотнее зашторить свои окна, словно опасаясь, что буйный алкоголик каким-то образом может к ним воспарить.

На пересечении Зеленовской улицы с улицей Покаянной он наткнулся на угрюмый милицейский патруль. На вопрос «Куда?» ответил таким ядреным матом, что был тут же крепко бит по почкам и отправлен в обезьянник — дожидаться рассвета.

Толкач Кобольд под покровом тьмы пересчитывал вырученные деньги. В его обставленной дорогушей мебелью квартире светила только крошечная синюшная лампа, в свете которой лицо драгдилера выглядело так, словно принадлежало выходцу из Старшей Эдды. Кобольд нервно улыбался, перетасовывая купюры, а когда порыв ночного ветра распахнул форточку, ощутимо вздрогнул.