Города и годы
Шрифт:
Он шагнул на дорогу к пустому котелку, медленно нагнулся, поднял его и так же не спеша и грузно, как прежде, пошел своей дорогой.
Никто не проронил за все это время ни звука, и каждый двинулся своей дорогой молча, как будто ничего не случилось, и переулок начал жить по-прежнему, разве чуть-чуть медленней.
Так прошло девятое ноября в Бишофсберге.
Но на другой день ветер круто переменил направление.
На другой день вдова кавалера Железного креста Марта Бирман из Тейфельсмюле приехала на могилу своего мужа. Она выбрала сухие листья, набившиеся в капустку, которой была обсажена могильная насыпь, положила на нее вересковый венок и опустилась на колени. Сначала она молилась, потом стала озираться и прочитывать дощечки черных крестов, по-военному ровно выстроившихся на солдатских могилках. Единственный камень высился над строем этих крестов — братский памятник умершим воинам. На камне было высечено:
Марта Бирман прочла эту надпись, повторила ее вслух, и слова отдавались в ней какими-то глухими ударами:
— Мы благодарно помним о вас.
— Мы помним о вас.
— Мы помним. [338]
Она вышла с кладбища и у ворот замедлила шаг, чтобы обдумать, куда ей направиться.
Из города по широкой прямой улице приближалась кучка женщин, одетых в траур. Они держались тесно, посередине дороги, шли стремительно, и ветер подгонял их, вздувая юбки и теребя длинные черные вуали.
Резкий говор женщин скоро долетел до Марты Бирман, но она не уловила ни одной раздельной фразы в том, что донес ветер, и стала ожидать, когда женщины подойдут ближе.
Ветер подхватывал их голоса, бросая вверх, и, точно ветром, поднимались над головами женщин руки, грозили кому-то и вытянутыми пальцами показывали вперед.
Обрывки, куски речей закружились над Мартой Бирман:
— У них все благополучно...
— А у них один ответ, на все один ответ!
— ...конца не видно.
— Все равно!
— Пускай, пускай!
— ...запрятали, благополучно...
— ...спокойствие. А мы что — покойники?
— На запоре, под замком, чтобы никто...
— Убойная скотина.
— Прятать?
— ...тогда увидим...
Марта Бирман ждала, что шумная процессия подойдет к воротам кладбища. Она стояла вытянувшись, как на привязи, стараясь в ломких фразах поймать какой-нибудь смысл. Но женщины, все ускоряя шаги, двигались мимо кладбища к Бисмарковой аллее. Внезапно из хаоса голосов вылетели ясные слова: [339]
— Эй, божия вдова! Твой муженек лежит, видно, в надежном месте?
Чья-то рука показала на кладбищенские ворота, и опять тот же ясный голос позвал:
— Пойдем-ка с нами воскрешать мертвецов!
И — точно перерезали привязь, не пускавшую Марту Бирман, — она сорвалась и побежала к толпе.
Ее спросил кто-то на ходу:
— Военная вдова?
— Да, — ответила она, задыхаясь от бега и неожиданного волненья, — вдова кавалера Железного креста.
— Несчастная! — раздался голос.
— Пусть они вешают свои кресты собакам! — услышала она.
— Мы идем в больницу, за калеками! — прокричали ей.
— Может быть, наши мужья живы?
— Они держат взаперти калек, чтобы мы их не видели.
— Может быть, они держат там наших мужей?
— Чтобы у нас не портились нервы!
— У нас уже давно нет нервов!
— С тех пор, как у нас отняли мужей...
— Пора кончать войну!
Марта Бирман рванулась вперед, обежала тесную толпу, встала лицом к женщинам и надсадно крикнула:
— Стойте, стойте! Я знаю, что в этой больнице! Женщины, несчастные женщины! Мой муж был тоже солдат. Ему оторвало руки и ноги, он ослеп и оглох, он не узнал меня, когда я пришла к нему, туда, в больницу, перед смертью. Теперь он лежит вон там. Я знаю. Весь дом набит безногими, безрукими. Пусть выпустят их, пусть покажут, пусть! [340]
Ее перебили пронзительные крики:
— По домам раненых!
— На улицу калек! Пусть все видят!
— Мы будем их возить по паркам и театрам!
— Пусть смотрят!
Марта Бирман показала на кладбище:
— Вон там целый город мужчин! Там мой муж, Альберт. Мой муж. И там написано: «Мы помним О вас, мы помним».
У ней вдруг перекосился рот, и визг ее разодрал все крики:
— Я помню тебя, Альберт! Женщины, женщины!
Ветер рванул и поднял вопли, стенанья, рванул длинные креповые вуали, и женщины в трауре бросились бежать.
За их траурной толпой, закруженной ветром в воронку, неслись в одиночку и кучками женщины, слетевшиеся неведомо откуда, точно листья в разгар листопада.
Ветер дул к аллее Бисмарка.
И когда сквозь оголенные ряды лип, подстриженных под кофейные чашки, многогранным хрусталем засветились окна больницы, женщины-одиночки и кучки женщин слились в сплошное озеро голов, и черными гребнями взмывались над озером креповые вуали.
— Женщины, жен-щи-ны!
Благополучный дом взирал на волнение женщин, слушал их визги и неколебимо приятно показывал свои отштукатуренные стены под кирпично-красной черепицей крыши.
Женщины сгрудились в подъезде, и тяжелая, как храмовые врата, дверь плавно и широко растворилась.
Какой-то человек в блистательно-белом хала-[341]те, выбежав навстречу толпе, прокричал с отчаянием:
— Пощадите раненых, ра-не-ных, безумные!
И в ответ ему сотня голосов закидала надрывно:
— Мы пощадим!
— Мы знаем!
— Пощадите нас!
— Пощадим!
— Пощадим!
Куда исчезли запретительные надписи, параграфы, разделы и пункты? Кто попрятал четко урисованные дощечки с постановлениями, приказами и выписками из правил? Где пропали люди в белом, долгом которых было блюсти параграфы, постановления и порядок?