Чтение онлайн

Как и каждое утро, на восходе солнца он забросил засаленные карты – которые изучал за завтраком, слизывая масло с пальцев – в потрепанный лендровер и отправился инспектировать свой район, останавливаясь то тут, то там, чтобы распорядиться о дополнительных мешках с песком для плотин (зная, что на его распоряжения не обратят внимания, как обычно, если рядом с ним не было комиссара). Велел троим зевакам, по-видимому, родственникам, доставить холерного больного в районный госпиталь в Вагдасе и оставил им три опиумные пилюли и инструкции по приготовлению рисового отвара. Они закивали головами, и он поехал дальше, ибо сделал всё, что мог.

Больница неотложной помощи в Вагдасе была обустроена в пустом армейском бараке, оставшемся с войны. Она была недоукомплектована персоналом и переполнена пациентами, в основном теми, кто жил достаточно близко и ещё мог ходить. Лечение холеры было простым: каждый пациент по прибытии приписывался к соломенной циновке, и ему давали галлон рисового отвара и полграмма опиума. Если через двенадцать часов он был еще жив, доза опиума повторялась. Выживало около двадцати процентов. Циновки мертвых промывали карболкой и выставляли на солнце сушиться. Санитарами были в основном китайцы, которые работали там потому, что им разрешали курить опиум, а пепел скармливать пациентам. Запахи варившегося риса, опиумного дыма, экскрементов и карболки пропитывали больницу и местность на несколько сот ярдов вокруг.

В десять часов санитарный инспектор прибыл в больницу. Написав заявку на новую партию карболки и опиума, он отослал очередное прошение о назначении доктора, которое, как он предполагал и надеялся, будет проигнорировано. Он чувствовал, что от доктора, шныряющего по больнице, дела только ухудшатся. Доктор, того и гляди, заявит, что доза опиума слишком велика, или начнет вмешиваться и не давать санитарам курить опиум. Санитарный инспектор не видел в докторах никакого проку. Они готовы были все усложнить, только бы казаться важными шишками.

Проведя в больнице полчаса, Фарнсворт поехал в Гхадис повидаться с комиссаром, который пригласил его на ленч. Согласившись без особого энтузиазма, он отказался и от джина перед ленчем, и от пива во время ленча. Предпочел рис с рыбой, а затем съел маленькую миску тушеных фруктов. Попытался уговорить комиссара пригнать заключенных для работы на плотинах.

– Извини, старикан, не хватает солдат, чтобы их охранять.

– Что ж, дело серьезное.

– Вот именно.

Фарнсворт не настаивал. Он просто сделал все, что мог, и точка. Новички недоумевали, как он вообще до сих пор держится. Старожилы, вроде комиссара, знали, как. Ибо у санитарного инспектора был один спасавший его порок. Каждое утро, на восходе солнца, он заваривал себе чайник крепкого чая и запивал им грамм опиума. Вечером, вернувшись с объездов, инспектор повторял дозу и ждал, пока она подействует, после чего приступал к приготовлению ужина из тушеных фруктов и пшеничного хлеба. Он не держал постоянного мальчика для уборки, опасаясь, что тот украдет его опиум. Дважды в неделю приходил парень и чистил бунгало, и тогда опиум запирался в старый ржавый сейф, в котором хранились отчеты. Он принимал опиум уже пять лет; в первый же год стабилизировал свою дозу и ни разу не превысил ее, и не перешел на инъекции морфия. Это не было проявлением силы характера, просто он чувствовал, что должен сам себе очень немного, и это немногое сам же себе и позволил.

На обратном пути, обнаружив отсутствие мешков с песком, мертвого холерного больного и трех его родственников, сонных от оставленных им опиумных пилюль, он не ощутил ни гнева, ни раздражения, только легкую потребность, которая постоянно увеличивалась в течение последнего часа дороги, заставляя его все сильнее нажимать на газ. Прибыв в свое бунгало, он тут же проглотил опиумную пилюлю, запив ее водой из бутылки, и зажег керосиновую плитку, чтобы вскипятить чай. Чай он вынес на крыльцо, и, заканчивая вторую чашку, почувствовал, как опиум растекается по его шее, опускаясь вниз, к увядшим бедрам. Выглядел он лет на пятьдесят; на самом же деле ему было двадцать восемь. Он сидел так с полчаса, глядя на мутную реку и низкие холмы, поросшие кустарником. Вдали заворчал гром, и, когда он готовил себе вечернюю еду, на ржавую оцинкованную железную крышу упали первые капли дождя.

Он проснулся от непривычного звука плещущейся воды. Торопливо натягивая штаны, вышел на крыльцо. Дождь всё шел и шел; за ночь вода поднялась у стены бунгало на двенадцать дюймов, а под лендровером едва не доходила до втулок. Он проглотил опиумную пилюлю и поставил на плитку воду для чая. Затем он стер пыль с саквояжа из крокодиловой шкуры и, открывая полки и отделения сейфа, начал складывать вещи. Упаковал одежду, отчеты, компас, нож в чехле, револьвер «Уэбли» 45-го калибра и коробку с патронами, и спички, и котелок. Наполнил флягу водой из бутылки и завернул в бумагу ломоть хлеба. Наливая себе чай – а вода у него под ногами все прибывала – он ощутил напряжение в паху, накатившую волну юношеской похоти, которая была особенно сильной из-за своей необъяснимости и неуместности. Медикаменты и опиум он упаковал в отдельную сумку, а еще одна плитка опиума размером с сигаретную пачку отправилась в боковой карман пальто, в качестве неприкосновенного запаса. Когда он закончил укладываться, его ширинка уже оттопыривалась. Опиум скоро и с этим справится.

Он шагнул прямо с крыльца в кабину лендровер. Двигатель завелся, и санитарный инспектор поехал вверх, убегая от паводка. Маршрут, выбранный им, использовался редко, несколько раз ему приходилось вырубать топором выросшие посреди дороги деревья. На закате он добрался до медицинской миссии отца Дюпре. Миссия находилась за пределами его района, и до этого он только раз в жизни встречался со священником.

Отец Дюпре, тощий, краснолицый, с нимбом из белых волос на голове, приветствовал его вежливо, но без особого энтузиазма. Когда Фарнсворт достал свои медикаменты Дюпре немного оживился и пошел вместе с ним в аптеку и в больницу, которая представляла собой обычную хижину, разгороженную по бокам. Санитарный инспектор раздал всем пациентам опиумные пилюли.

– Неважно, чем они больны, скоро они почувствуют себя лучше.

Священник рассеянно кивал, порываясь поскорее пойти обратно домой. Фарнсворт проглотил свою опиумную пилюлю, запив водой из фляги; когда он сел на крыльцо, пилюля начала действовать. Священник смотрел на инспектора с враждебностью, которую тщательно старался скрыть. Фарнсворт поинтересовался, в чем дело. Священник заерзал и прочистил горло. Неожиданно он натянуто произнес:

– Хотите выпить?

– Спасибо, нет. Никогда не притрагиваюсь.

Облегчение залило лицо священника благостным румянцем.

– Тогда что-нибудь еще?

– Я бы выпил чаю.

– Конечно. Пойду, скажу мальчику, чтобы приготовил.

Священник вернулся с бутылкой виски, стаканом и сифоном для содовой. Фарнсворт догадывался, что он держит свой виски под замком, где-нибудь, где его не могут найти мальчики. Священник налил себе щедрых четыре пальца и стрельнул туда содовой, сделал долгий глоток и, просияв, глянул на своего гостя. Фарнсворт решил, что настал подходящий момент попросить об услуге, пока добрый отец все еще умиротворен тем, что не пришлось делиться скудным запасом виски, и пока он сам еще не успел перебрать.

– Я хочу пробраться в Гхадис, если возможно. Полагаю, по дороге ехать бессмысленно, даже если у меня достаточно бензина?

Священник достал карту и расстелил ее на столе.

– Абсолютно исключено. Весь район затоплен. Единственная возможность – это на лодке вот досюда… отсюда сорок миль вниз по реке до Гхадиса. Я могу одолжить вам лодку с мальчиком и подвесным мотором, но бензина у меня нет…

– Думаю, у меня хватит бензина для этого, учитывая, что плыть все время вниз по течению.