Чтение онлайн

Народ этот променад руководителя города любил, умилялись дамы и шептали: «Ах, ах, наш-то – душечка. Чистый гусар». Хотя гусар отродясь не видели, и только романы Брешко-Брешковской давали разгуляться фантазиям наших дам.

Вечером какой-нибудь продвинутый в интеллекте муж тихонько напевал жене, перебирая струны старенькой гитары:

– Ах ты мой гусар, – шептала разомлевшая супруга и гасила свет.

Недалеко от центра находился театр, он же – кинотеатр, почта и, чуть поодаль, больница.

От площади же бежали в разные стороны узкие улочки и переулки с одноэтажными в основном домами. И, конечно, с небольшой землёй, где всё сажалось, росло, крякало, кудахтало и яростно вопил петух, не трогая хорошей упитанности дождевого червя. Он созывал кур.

Были и достаточно серьёзные предприятия: винзавод, маслозавод, хлебопекарни, лесопилка, кирпичный завод. Глина была отменная, и кирпич Городка с клеймом был востребован даже в Москве.

Конечно, была почта. И детский дом, который стольких приютил, что хочется и его сотрудникам, и стенам сказать самые тёплые слова благодарности.

Как и во всех городах мира, в Городке были культовые строения. Самые древние – польский костёл и аж три еврейские синагоги.

Когда еврея спрашивали, почему три, – он отвечал, как профессиональный одессит:

– В ту, что у вокзала, я хожу. А в остальные две – ни ногой.

Конечно, после 1917 года культовые дома Городка велено было закрыть. В костёле расположился городской архив. И это – благо. Ксёндз хоть и надел мирское платье, но каждый день благодарил Деву Марию, что не разрушили костёл, а почти сохранили. Архив – да это и прекрасно. Всегда новой власти можно оказать помощь. Ведь городское хозяйство сложное, а преемственность нужна.

С синагогами получилось хуже. Одна осталась до поры до времени. А две другие превратились в фабрики. Одна – чулочная, что важно. Чулки у девочек и женщин имеют особенность рваться в самых неподходящих местах в самое неподходящее время. А уж о мужских носках говорить не приходится. Они не рвутся. Они горят.

Поэтому чулочная фабрика работала и даже имела вымпел красного цвета, который и висел в кабинете директора. Кстати – бывшего раввина. Хотя бывших не бывает.

Как и в иных цивилизациях, жизнь в Городке вполне процветала. А уж весной! Солнце заливает весь город и лес вокруг, гуси кричат что-то своё, петух только успевает отмечать время.

A дети вечером, съев традиционный бублик с маком и, конечно, не умывшись, уже спят крепким и уж точно счастливым сном.

От центральной и единственной в Городке площади бегут-разбегаются улочки. И прямые, и кривые, и иные так закручены, что не поймёшь, где кончается переулок Розы Люксембург и начинается улица Кузнечная.

Но народ в основном в городке крепкий, патриархальный. И хоть уважение власти оказывает (Ой, не всегда, не всегда. В кармане-то что? Фига!), но называет все улочки по-старому, прежнему.

Вот Кузнечная. Конечно, работают артели (потом стали называться «бригады»). И льют подковы. Да и коней подковывают. И плуг. И топор. А обручи на бочки. Без обручей всё же рассыпется.

Это когда в семье полный разлад и мужик пошёл вразнос, то соседи по дворам да домикам так и говорят:

– Да, рассыпается семья у Кольки. Чё говорить, обручей-то нет.

А артели могут и шкворень отлить, и даже для паровичка деталь нужную выковать.

Все в Городке знали: с ребятами с Кузнечной лучше не задираться.

Спокойнее. Тем более что верховодил всем еврейский кузнец Шлойме. Или – Шлойме-каторга. (Его жизнь, кстати, уже в литературе прописана.) Когда-то он на самом деле один год каторжных работ отбывал. Вернулся. Набрался опыта. У Голомштока вставил зубы и стал работать и работать. Неразговорчив.

Конечно, еврейские его друзья-острословы тут же пустили слух, мол, когда Шлойме в соляных копях наверх бадейки с солью подавал, в них и расчленённые каторжники попадались.

Все обмирали. А Шлойме в подпитии подливал страхов. Мол, хоть и мертвяки, но не портились. Потому что в соли были.

Параллельно с Кузнечной идёт улочка имени дедушки Калинина. А на самом деле – Сапожная.

Модницы да и серьёзные люди делали заказы у Арона, сына Моисея Пекарского. Он уж такие туфли-лодочки, такие сапоги или полусапожки мастерил, что хошь, а поехать в Минск или Смоленск, а ранее – и в Варшаву – ноги сами туда несут.

Благо остановка железной дороги недалеко, близ городка Дорогобуша. Раздва-три, и ты все свои обновки в большом городе демонстрируешь.

Наискосок от Сапожной идёт переулочек. В народе он зовётся Скотопрогонный. Новая власть переулок назвала Зоологический. Хотя народ зоопарков не видел, но переулок этот пользовался в городе известностью.

При его упоминании народ как-то по-доброму улыбался. Кивал головой.

Вздыхал.

На самом деле было вот что с этим переулочком. Каждое утро, когда коровок уже нужно выгонять и они тянутся медленно за пастухом, одна особь всегда подходила к перекрёстку и спокойно так стояла. Смотрела налево и направо. На разные команды внимания не обращала. Смотрела. Казалось даже, что она улыбалась.

Конечно, хозяйка прибегала. Но не кричала, а так очень даже вразумительно с коровой этой пегой, кстати, масти говорила:

– Ах ты, моё чудо. Ну и чё, я так и буду каждое утро за тобой бегать? Смотри, уже все люди смеются.

Корова к хозяйке голову поворачивала. Корку хлеба с удовольствием хрумкала. Видно, что-то про себя хозяйке говорила, вздыхала и шла за ней.

Корова стала достопримечательностью Городка. Народ, что не занят работой или чем иным, обязательно утром к перекрёстку Зоологического подходил. Смотрели на корову, и лица становились добрее. Разглаживались морщины, мягче разговаривали друг с другом. Иногда даже мирились парень с девушкой или супруги. Бабоньки тут же выдумали: «Ето корова магию такую напускает, штоб людям добро сделать».