Чтение онлайн

Дирк еще раз поблагодарил интенданта и, одевшись, вышел из смердящей мастерской. При выходе его ждал Штейн, неумело отдавший честь и доложивший, что присутствие господина унтера очень ожидается в штабе «листьев», о чем считает своим долгом сообщить ему ефрейтор Тоттлебен.

Сообщение было выражено расплывчато, но Дирк понял его смысл и мысленно вздохнул. Конечно, никто из подчиненных не вправе требовать его присутствия в штабе, в любой момент он может сослаться на служебную необходимость и убыть в любом направлении, хоть бы и в расположение первого взвода. Но Дирк знал, что не сделает ничего подобного. Нельзя вечно убегать по открытому полю, когда твоя спина ощущает колючую окружность снайперского прицела, нельзя и убегать бесконечно от проблем. Но бывают такие проблемы, по сравнению с которыми даже сотня вооруженных до зубов французских гренадер может показаться сиюминутной досадной мелочью.

– Иду немедленно, - сказал он Штейну, - Передайте ефрейтору Тоттлебену.

Тоттлебен сам встретил его на подходе к блиндажу. И Дирку не показалось странным, что тот старается держаться снаружи.

– Пришел в себя? – в лоб спросил Дирк.

– Так точно, господин унтер. Около часа назад.

– Что-то спрашивал?

– Пытался. Но я сделал вид, что очень занят, сказал ждать вас. Ходить он еще толком не может, слабость…

– Так всегда бывает. Мертвое тело оживает постепенно. Какая-то там перестройка нервной и мышечной ткани, последствия трупного окоченения…

– Я знаю, господин унтер, - вежливо кивнул Тоттлебен.

Конечно, он знал. Он тоже прошел через это. Как и любой другой мертвец Чумного Легиона. Дирк помнил и собственные ощущения, хотя предпочел бы их навсегда забыть. Голова в такой момент кажется хрустальной пепельницей, заполненной зловонным табачным пеплом, а тело – сделанным из сырого холодного бетона. Сильная апатия, головокружения, затрудненная ориентация. В таком состоянии человек не сразу понимает, кто он и где находится, куда уж ему понять, что с ним произошло.

– Я могу присутствовать при вашем разговоре, - тактично сказал Тоттлебен, - На тот случай, если господин лейте… простите, рядовой Крамер неоднозначно воспримет новость о своем новом назначении.

– Нет, не стоит. Справлюсь сам. Он выдержит.

– Хорошо, господин унтер.

В блиндаж Дирк спустился с тяжелым сердцем. Пусть даже сердце это было давно холодным и лишь понапрасну занимало место в грудной клетке. Крамер был там – сидел на брезенте, уставившись неподвижным взглядом в стену. Но на звук хлопнувшей двери обернулся тут же, значит, рефлексы понемногу восстанавливались. В этом отношении везло не всем. Иные поднятые тоттмейстерами мертвецы оставались сомнамбулами, едва реагирующими на окружающий мир. Мертвое тело и мертвый разум – не лучшее сочетание. Таких отправляли обратно, в Чумном Легионе для них работы не было.

– Это вы! – Крамер не мог скрыть облегчения. Он выглядел слабым, осунувшимся, черты лица неуловимо изменились; тем сильнее резанула по нервам его искренняя радость, - Я был уверен, что вы придете, приятель!

Рукопожатие у него было вялым, пальцы еще плохо слушались. Пройдет еще несколько дней, прежде чем они обретут способность рвать сталь, точно паклю.

– Куда бы я делся? – Дирк улыбнулся. Улыбка получилась неправильной, фальшивой, как позолота на медалях. Она бы выдала его с головой, если бы лейтенант мог позволить себе внимательность, - Как самочувствие?

– Как будто по мне несколько раз проехались танком… Муть в голове, во рту сухо… У вас не найдется спирта? Думаю, глоток разведенного спирта вернет меня к жизни.

– Я спрошу у денщика, - пообещал Дирк, - Вам скоро станет лучше, уверяю.

– Конечно. Я скоро приду в себя. Просто надо… собраться с мыслями. Я крепкий, фронтовая косточка, - Крамер засмеялся, и этот каркающий тяжелый смех хромой вороной заметался между каменных стен, ища выход, - Помните, как меня разделали во время штурма?.. Через пару часов уже был в форме. Но где меня так? Кажется, память меня подводит. Что, меня опять саданули кастетом? Чертовы французы, дерутся в рукопашной, как у себя в пивной… Хотя странно, голова не болит.

– Она в порядке, - кратко сказал Дирк.

Он намеренно молчал, хотя это молчание и было мучительным, как затянувшаяся пауза перед артобстрелом. Тот тревожный участок тишины, на котором нервы не выдерживают чаще всего. Ему казалось, что стоит ему заговорить – и правда выльется из него одной большой застоявшейся лужей. Но у Крамера не было возможности сопротивляться этой правде, он мог только принять ее. Или не принять – и уйти вслед за своим прежним сослуживцем Гюнтером.

– Вы так молчите, словно меня и в самом деле серьезно потрепали, - Крамер выдавил из себя улыбку, - Спина немного болит. Наверно, у меня там приличный синяк. Вы помните, как я здесь очутился?

– Вас принесли без сознания.

– Вот уж не сомневаюсь. Помню… свет фонариков. Да… Какой-то каменный каземат, шаги, люди с оружием… Помню, что был ужасно зол, но не помню, отчего. Смешно, верно? Только форма не французская, а… Какая-то потасовка. Кто-то треснул меня сбоку, а потом в спину. Что за черт? С кем бы это я мог драться, да еще и ночью? И кто притащил меня сюда? Надеюсь, я не перебрал в офицерском клубе накануне? Иначе фон Мердер сдерет с меня шкуру и приколотит к своему письменному столу.

Дирк не прерывал его, во рту стало даже не сухо, а липко, как в болоте, а нужные слова не стыковались друг с другом, как узлы от разных пулеметов. Мертвецы не всегда сохраняют память, особенно о своих последних минутах. Гаснущее сознание не любит забирать с собой подобные воспоминания. Некоторые «Висельники» не могут вспомнить даже последнего месяца своей жизни, другие же помнят свою кончину до мелочей. Еще один неразгаданный тоттмейстерами каприз человеческого мозга.

Крамер через силу болтал, стараясь улыбаться, видимо инстинктивно пытался занять себя, не дать сознанию осмыслить все обрывки воспоминаний. Мертвец, цепляющийся за жизнь, как за последнее убежище. Еще ничего не понимающий, но ощутивший тревожную страшную перемену. Так отошедшие после операции солдаты в полевых госпиталях болтают, пьяные от наркоза, ощущая постепенно пустоту под простыней в том месте, где прежде были ноги.

Ощущение чего-то непонятного, но настолько отвратительного, что хочется вскочить, закричать, переломать себе все пальцы, ударив кулаком в камень…

– Отчего вы молчите? – Крамер сглотнул. Выражение напускной веселости мало-помалу сползало с его лица, как маскировочная сеть, - Что-то вы угрюмы сегодня. Я сделал что-то паршивое?

– Нет, - сказал Дирк, - Напротив. Вы спасли мою голову.

– Значит, я всего лишь вернул долг. Слушайте, который сейчас час?

– Три пополудни.