Господство
Шрифт:
А как ее сторонники? Испытывают ли и они такое же искушение? Она исподтишка бросила взгляд на Кевина и Джека, но ничего особенного не заметила.
Машина быстро проехала мимо универмага. На другой стороне улицы был разграблен универсам. Все витринные стекла были выбиты, продукты выброшены на автостоянку, и даже внутрь машины проникал тяжелый, непереносимый запах вина, прокисшего молока и гниющих овощей. Впереди справа горела автозаправочная станция «Шелл», и все было окутано облаками черного дыма.
«Наверное, это конец света, – подумала Пенелопа. – Или, вернее, конец нашего света. Как ни странно, произошло это не в результате ядерной войны, или биологического заражения, или даже вторжения инопланетян, а из-за возрождения античной религии. А инициаторами являются мои матери».
– Надо поездить по богатым кварталам, – сказал Кевин. – Там жили доктора и адвокаты, а у этих ребят всегда были в машинах телефоны.
И действительно, стоило им оказаться в районе, где обитали люди с доходами выше среднего уровня, как вскоре они нашли неприметный для посторонних глаз особняк в стиле Тюдор, а рядом с гаражом стоял чудом уцелевший «лексус» с телефоном. Рукояткой пистолета Джек разбил окно в доме, обыскал все комнаты, но ключи все же нашел. Кевин с Пенелопой ожидали поблизости.
Они поспешили в гараж, чтобы испытать телефон.
На линии шел сплошной фон.
Они вывели машину из гаража и снова попробовали.
По-прежнему один только фон.
В следующем квартале нашли еще одну машину с телефоном. На этот раз «мерседес».
Все точно так же – фон и помехи.
– Вот дерьмо! – Кевин хлопнул дверью машины. – Ну и что нам теперь делать?
– Перестань расстраиваться, особой надежды все равно не было, – ответила Пенелопа.
– Значит, надо искать радиостанцию, – сказал Джек.
Кевин кивнул, хотя уже было ясно, что им едва ли удастся связаться с внешним миром.
– Хорошо, – поторопил он. – Пошли.
Они сменили свою машину на «мерседес» с двумя полными бензобаками. Они долго ездили по улице в этом автомобиле в поисках какого-нибудь грузовика или пикапа с радиостанцией, а человек десять детей кидали в машину камни и бутылки. В другом месте они встретили группу голых женщин, которые несли в руках самодельные дротики, сделанные из палок от половых щеток и садовых совков. Они бежали за ними почти два квартала, пока машина наконец от них не оторвалась.
После нескольких неудачных попыток они все же нашли грузовик строительной компании с ключами, вставленными в замок зажигания. В этом автомобиле была радиостанция.
Включив одновременно зажигание и станцию, на каждой волне они услышали пьяное бормотание и ничего больше.
– Я вызываю всех, кто меня сейчас слышит! – объявила Пенелопа. – Есть кто-нибудь? Отзовитесь!
– Есть кто-нибудь? – раздался издевательский ответ.
Они просидели в кабине с полчаса, шаря по всем диапазонам, пытаясь найти хоть что-нибудь, надеясь вопреки всему, что кто-нибудь, где-нибудь, в каком-нибудь грузовике на дороге услышит их и отзовется, но единственным ответом им были глумливые, грязные ругательства пьяных фанатов Диониса. Причем уровень непристойности возрастал.
В конце концов обескураженный Кевин повесил микрофон, выключил станцию и устало произнес:
– Становится поздно. Поехали. Мы ведь не хотим, чтобы нас захватили здесь после наступления темноты.
– В этом ты прав, – согласился Джек.
Пенелопа кивнула и направилась к «мерседесу».
«Сколько сегодня будет длиться ночь? – спросила она себя. – Десять часов? Двенадцать?»
До дома Холбрука они ехали в молчании.
Глава 10
Эйприл разбила пустую бутылку о лоб мужчины, на котором сидела верхом, и в тот момент, когда он потерял сознание, достигла оргазма. Его подрагивающие веки закрылись, из разодранной кожи текла кровь, но плоть была еще тверда, и она в последнем порыве экстаза, который сотрясал все ее тело, прижалась к нему.
А затем повалилась на окровавленную траву.
Менады собирались сегодня ночью устроить большую оргию.
Она об этом знала, хотя ей они пока ничего не говорили, и, разумеется, была не против принять участие в общем веселье. Но одновременно она испытывала к забавам менад отвращение. «Это все мое воспитание», – предположила она.
Она была менада, такая же, как и они, но воспитывалась отдельно, в относительно нормальном окружении, и, хотя настоящая природа в конце концов победила, внутри все же оставалась какая-то часть существа, которая осуждала и ненавидела ее теперешнее состояние.
«Возможно, во мне больше от матери, чем от отца.
А кем, собственно, была моя мать? Ведь я ее совсем не знаю.
Или, может быть, как-то нарушен мой генетический баланс».
Конечно, все было бы прекрасно, если бы в это была вовлечена только она сама. Это была бы только ее жизнь, и она бы окунулась в нее с головой, не оглядываясь назад, без всяких сожалений.
Но ведь еще был Дион.
Он так хотел жить.
Он заслуживал лучшей участи.
Эйприл пыталась убедить себя, что нет лучшей доли, чем быть богом, что это вершина всего, верх совершенства, но она сама в это не верила. Вероятно, это была ее правда, но не Диона.
Ей хотелось знать, связано ли это с тем, что она его родила. Ей хотелось знать, испытывает ли Фелиция такие же чувства по отношению к Пенелопе. Надо бы спросить.
Если только увидит ее снова.
В последние два дня она очень мало общалась с остальными менадами. И не была уверена, что хочет этого. Она сблизилась с ними перед Возрождением, когда они стали подругами, которые вместе с ней пили в баре. Она обрадовалась тому, что наконец нашла друзей для души, людей, которые ее понимают, с которыми у нее общие интересы.
Но теперь она считала себя отверженной. Она такая же, как и они, – это очевидно, рождена по одной и той же линии и все такое, но Эйприл чувствовала себя отличной от них, другой, из-за того, что они сделали с Дионом.
Как бы ей хотелось вернуть прошлое и никогда не покидать Аризону.
Она подстерегла Диониса, когда он спал вчера на покрытой травой лужайке между деревьями. Подушкой ему служила груда женских тел. Она постояла там некоторое время, глядя на него. Во сне он был более похож на Диона. Огромный, конечно, – это сразу бросалось в глаза, – но черты лица смягчились, и хотя их ни в коей мере нельзя было назвать невинными, все же в этом дремлющем боге она могла разглядеть своего сына.