Чтение онлайн

Верещагин сунул в карман коробку со слайдами, откозырял и вышел. Уже за дверями его нагнал голос полковника:

— И вашего Сэнда это тоже касается!

Еще в феврале Шамиль натурализовался как Шэм Сэнд. Многие в последние два года меняли свои имена на «яки»-лад. Армейцев это поветрие коснулось меньше, но в роте Верещагина все же было три случая: рядовые Иван Кассиди, Масуд Халилов и Петр Воскобойников стали, соответственно, Яном Кэсом, Масхом Али и Питом Уоксом. Нет, определенная польза от такого сокращения имен, в общем-то, была: традиционно имя, фамилия и звание крымского военнослужащего были вышиты на клапане его кармана по-русски и по-английски. Одно время татары требовали, чтобы и их язык был отражен, но командование здраво рассудило, что клапаны у карманов не резиновые. И без того грудь некоторых военных, носящих особенно витиеватые фамилии, украшают буквосочетания, при виде которых у иностранных коллег начинаются трудности. Например, сам Арт был помечен надписью «cpt. A. Verestshagin».

— Значит, встречаемся завтра? — Козырев ждал его у выхода.

— Как договорились.

— Чего Старик хотел?

— Пустое.

— Володя! — окликнул Козырева подполковник Ставраки. — Что у тебя в следующую субботу?

— Скачу в Карасу-Базаре для Волынского-Басманова.

— А кто?

— Африка.

— И как она?

— Упрямая старая коза, сэр. Губы — как подметки. Но прыгает неплохо. Рискните десяткой, если хотите. Для стоящих лошадей Басманов нанимает профессионалов.

— А какие шансы у Глагола?

— Фаворитом идет Джабраил, но Глагол себя хорошо показал во Франции. Просто он молодой еще. Попробуйте, должен же он когда-то победить.

— Спасибо. — Подполковник сделал пометку в талоне предварительных ставок и «заметил» Верещагина. — С возвращением, Арт. Зайдите, пожалуйста, к Старику, он очень хотел вас видеть.

— Я уже виделся с ним.

— Кончился ваш отпуск?

— Еще нет.

— Ну, так чего вы здесь торчите? Мешаете людям…

— Уже уезжаю, сэр.

— Вы хоть в бар вечером позовете по случаю возвращения?

— Завтра, ваше благородие.

— Ну, завтра так завтра… Ближе к людям надо быть, Верещагин. Проще, проще. Спуститесь со своих вершин. Люди на земле живут.

— Вас понял, сэр.

— Устарело, Верещагин! Теперь отвечают так: «Служу Советскому Союзу!»

— Я присягал на верность Крыму.

— России, Верещагин, России! А Россия — это СССР.

Арт почувствовал оскомину. В присяге действительно было сказано — «России». Точнее, «свободной России». Но когда Арт принимал присягу, вся свободная Россия умещалась на крохотном лоскутке земли посреди Черного моря. И для Ставраки это было так же верно. А вот теперь…

— Мое мнение по этому вопросу вам известно, Антон Петрович.

— Оно всем известно, Верещагин. Черт, я еще помню, как меня отымели за ваше телеинтервью. Знаете, за что вас не любят, Арт? За то, что вы всегда хотите казаться самым умным. Вот, у всех мнение такое, а у вас не такое… И ладно бы вы при этом помалкивали… Нет, нужно обязательно выступить. Вся армия шагает не в ногу, а капитан Верещагин — в ногу…

Артем не стал ему говорить, что за тогдашнее телеинтервью в первую очередь огреб он сам. И от Ставраки, своего непосредственного командира, в том числе. Не стал доказывать, что Общая Судьба — это конец крымской армии, которая при всех своих недостатках двенадцать лет давала Ставраки не очень мягкий, но верный кусок хлеба. Артем не вспомнил ни словом, как Ставраки три года назад поносил Лучникова и предлагал наложить взыскание на всех офицеров, читающих «Русский Курьер». Он просто откозырял и сказал:

— Честь имею, сэр.

— Вот таракан, — процедил Козырев, провожая Артема до ворот. — Не мог не прицепиться.

— Да шут с ним. — От Верещагина подобные придирки уже давно отскакивали, как от стенки. Они были неизбежны, ибо он не всегда умел удержать язык за зубами, а декабрьские события вызвали и вовсе что-то вроде нервного срыва, когда он наплевал на все и начал, что называется, резать в глаза — а какой смысл сдерживаться, если приговор уже подписан?

Шамиль ждал капитана на полковой парковке, где хромом и черным лаком сверкал его «харламов».

— Отчего загрустил, Шэм? — спросил Верещагин. — Лично я намерен этот вечер провести с большой пользой для себя. Или нечем заняться?

Шэм вяло улыбнулся.

— Ждать тяжело, сэр, — пояснил он. — Скорее бы…

Территорию полка «харламов» и джип-«хайлендер» покинули одновременно. На первой же развилке Шэм, махнув на прощанье рукой, повернул мотоцикл налево, к виноградникам Изумрудного. «Хайлендер» же поехал в нагорный дистрикт Бахчисарая, где снимал небольшую, «однобедренную» (1 bedroom) квартиру капитан Верещагин.

С порога, едва сбросив туфли, Артем кинулся к телефону. Быстрая фиоритура по кнопкам набора, увертюра длинных гудков…

— Полк морской пехоты, дежурный слушает, — яки-акцент грубого помола.

— Сообщение для капитана Берлиани.

— Джаста момент, сэр. Записую…

— Передал капитан Верещагин. В шесть часов сегодня я жду капитана Берлиани в «Синем Якоре». Записали?

— Так точно.

— Повторите.

— Капитан Берлиани мессейдж: сегодня в шесть капитан Вэри-ша-гин ждет в «Синим Якорь».

— Большое спасибо, дежурный.

Не кладя трубки, он набрал новый номер.

— Второй полк, дежурная, — семитские обертоны.

— Поручика Уточкину, мэм.

— Кто?

— Капитан Верещагин.

— Минутку.

Дурацкая электронная музыка, сопровождающая переключение аппарата.

— Ее нет на месте, сэр. Она в увольнении.

— В Севастополе у матери?

— Да, сэр.

Опять чудо? Артем начал слегка беспокоиться — какое-то непомерное везение…

— Большое спасибо, леди.

Что теперь? Теперь — последний звонок… Верещагин набрал номер.

— Простите, — сказал по-английски светлый женский голосочек, щедро сдобренный акцентом — на сей раз немецким, — Господина Остерманна нет дома. Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

— Это Верещагин, — сказал он автоответчику. — До четверти шестого я дома, с шести до семи — буду в «Синем Якоре», с восьми до десяти — в «Пьеро», потом до утра — в «Севастополь-Шератон». Жду звонка.