Чтение онлайн

Зачем-то это было нужно им всем, вырвавшимся из казарменной тупости и притащившим ее с собой сюда, в эту жемчужную страну. Какой-то отклик находила в них тоска баллады, какой-то проблеск мысли и чувства появлялся на лицах, когда они шевелили губами, беззвучно подпевая:

Но час еще не настал…

Надо отдать сукину сыну должное — песенки сочинять он умел…

Георгий Берлиани, князь, сразу невзлюбил этого тощего офицеришку. А когда оказалось, что из-за него все их дело может полететь к черту, так и вовсе возненавидел. Но не мог не признать, что песня его волнует и тревожит — а как же иначе, подумал он, ведь у каждого мужчины есть женщина, к которой можно обратить эти слова, а если ее нет, то и не мужчина он вовсе, и даже не человек, а так — недоразумение… Зачем этот хрен умеет петь такие прекрасные слова? Чтобы мы поверили, что они тоже люди — не хуже нас? Как можно служить в советском десанте и петь:

Кой черт далеко — здесь, в двух шагах, у каждого из них в кармане. Арт слушает, как завороженный. Как кролик перед удавом. Не отлипает от советского капитанишки. Капитанишка наступил на его самую любимую мозоль и артистически на ней танцует, хотя и сам этого не знает.

На этой ноте отзвенела гитара, закончилась песня, завершился день. Все было предрешено и необратимо, записано в Господень organizer. И необратимость будущего, сама мимолетность последнего мгновения тишины делала его, это мгновение, нестерпимо прекрасным и светлым. И каждый вобрал в себя света сколько смог, предчувствуя наступление ночи и не ожидая от нее ничего хорошего чисто инстинктивно, хотя и думая, что рационально. И это последнее мгновение они все прочувствовали, попытались слегка затормозить и просмаковать, как бывалый курильщик смакует, растягивая, последнюю сигарету, если знает, что впереди — долгие дни без курева.

Потом Лебедь сказал:

— Ну, спасибо, капитан. Поеду водка пить, земля валяться.

Все начали расходиться. Майор сунул руки в карманы и зашагал вниз по склону, к перекрывшим дорогу БМД. Глеб, сунув гитару Васюку, решил его проводить до машины.

— Не бери дурного в голову, а тяжелого в руки, — сказал ему Лебедь на прощание. — Пока. Завтра я вас сменю.

Его «уазик» выехал за ворота и покатился по серпантину обратно, в Гурзуф.

Иконостас был собран в полном составе.

«Пренеприятнейший» (который, разумеется, себя пренеприятнейшим не считал, а полагал, напротив, милейшим человеком и радетелем о благах державы) слушал Маршала с пристальным вниманием. Остальные, напротив, занимались кто чем — рисовали в блокнотах чертей, что ли? За исключением Молодого, который молодым, конечно, тоже не был. Было ему хорошо за пятьдесят, но, как доказал в своей впоследствии подтвердившейся лжетеории Эйнштейн, все в мире относительно. Относительно самого Пренеприятнейшего и особенно — относительно Генерального, Молодой был еще каким молодым!

— Так тебя понимать надо, что наши войска Крым заняли? — спросил Пренеприятнейший.

— Территория Восточного Средиземноморья контролируется, — подтвердил Маршал.

— Тогда пора, вроде, приступать ко второй части плана. — Пренеприятнейший обратился к Видному лицу. — Пора ведь? Это по вашей части, товарищ К?

— Ох, пора, — кряхтануло Видное лицо. — Сколько там, на Острове, задержано белогвардейцев?

— Тысяч пятьдесят, — сказал Маршал.

— Так, стало быть, потребуется пятьдесят эшелонов, — навскидку сказало Видное лицо. — Так это ж чепуха.

— Не следует забывать, что будут новые… поступления, — напомнил Окающий. Кстати, говорят, что этот… Лучников у тебя на Лубянке?

— А кто говорит? — перехватил вопрос Замкнутый.

— Да… Слухом земля полнится, — отшутился Окающий.

— Ай-яй-яй,… (отчество Окающего), да как же вы разным глупостям-то верите? Нет у меня никакого Лучникова. В бегах Лучников…