Чтение онлайн

Беспойск сидел уже за столом и писал что-то левой рукой. Нилова унесли, и выбитое окно было заколочено ковром. На кровати Нилова спал Турчанинов.

Я рассказал Беспойску всё, что велел Панов. Беспойск нахмурился и сказал с раздражением:

— Ах, так? Пусть зажжёт большой костёр у церкви. Увидят казаки дым, прибегут. А дом Шапкина из пушки разгромить. Нам с ними возиться некогда.

Тут же велел Винбланду вывести пушку и стрелять в дом. Винбланд вышел на двор, и немного погодя мы уже тащили в Большерецк орудие, отбитое нами в ночной схватке. Это была небольшая пушка, аршина в полтора длины. Передвигалась она на маленьких колёсиках, которые вертелись с визгом. Вшестером мы её везли свободно, хотя на неё наложили два мешка с порохом и картечью.

Винбланд долго выбирал место для пушки, как будто бы у нас шла настоящая война. Наконец поставили пушку наискосок от дома Шапкина, так что выстрелы купцов нам не вредили. Сам насыпал в трубку пороху и начал наводить жерло. А я побежал к Панову и передал ему приказание Беспойска.

Сейчас же огромный костёр заполыхал около церкви, и дым повалил вверх. В тот же момент выпалила пушка. Бабы завизжали снова. Чтобы церковь не загорелась, её обкладывали снегом. Пушка выпалила второй раз.

В это время купцы из шапкинского дома закричали, что сдаются, и прекратили стрельбу. Мимо церкви их всех провели под охраной охотников. В числе купцов затесался и Судейкин. Сзади них тащили пушку, которая была ещё тёплая от выстрелов.

Над церковью стоял столб дыма, и издали костёр и впрямь был похож на пожар. Панов кричал хриплым голосом, чтобы тащили ещё дров и разводили новые костры. Но этого сделать не пришлось. К церкви прибежал Сибаев и с ним два казака. У каждого казака было по белой тряпке в руке. Мы догадались, что они сдаются.

Действительно, старший казак с чёрной бородой, мрачно блестя глазами, заявил, что казаки не будут воевать против ссыльных. Просят допустить их в Большерецк к семьям, а огонь потушить. Панов согласился, но выставил два условия: выдать сотника Черных и передать все ружья охотникам. Казаки на это согласились.

Мне больше нечего было делать в Большерецке, и я пошёл в крепость. У ворот часовыми стояли матросы с «Елизаветы» — Печинин и Лапин. Я им сказал, что казаки сдались, и Печинин пошёл спать. В углу двора Степанов, достав откуда-то бочонок водки, поил всех желающих. Тут же рядом лежало несколько трупов солдат и охотников.

В комендантском доме раненые тихо стонали. Отец лежал с закрытыми глазами. Живот у него был обвязан полотенцем, а лицо жёлтое, как восковая свеча. Медер сказал, к утру он умрёт. Приказал мне крепиться и не плакать, если я хочу быть настоящим солдатом, а сам пошёл спать.

Я всплакнул тихонько и решил сидеть рядом с отцом до утра. Думал, что перед смертью он придёт в себя и скажет мне что-нибудь. Но усталость меня одолела, и я заснул тут же на полу, положив под голову топор.

Не знаю, долго ли я спал, но вдруг мне представилось, что отец позвал меня: «Лёнька…»

Я вскочил, но он лежал по-прежнему недвижим.

Я начал трясти отца, но он только покачивался, не подавая никаких признаков жизни. Я заплакал.

Пришёл заспанный Медер, открыл отцу один глаз и долго смотрел в него. Потом закрыл глаза и заявил, что всё кончено.

— Ничего не можно сделать было, — сказал он, складывая руки отцу на груди. — Кишки оборвался…

Так закрылись двери в Государство Солнца перед моим отцом. Продолжать путешествие должен был я один.

От этой мысли я заплакал уже навзрыд.

За ночь Беспойск составил несколько приказов по крепости. В первом приказе он говорил, что вследствие смерти Нилова исполнение обязанностей главного начальника Камчатки он принимает на себя. В других приказах он отдавал распоряжения. Батурин с командой должен был произвести опись всего добра, которое окажется в крепости. Винбланд назначался начальником охраны крепости. Панов должен был позаботиться о похоронах убитых. Хрущёв получил особое поручение, которое хранилось в тайне. Сам Беспойск остался в комендантском доме и по очереди вызывал к себе штурманов и канцеляристов для допроса. Туда же поутру привели связанного сержанта Лемзакова. Отряд, разбитый нами ночью, не пожелал продолжать войну. Солдаты связали сержанта и явились в крепость с повинной.

Мне не дали долго горевать над телом отца. Так как я был учеником школы и знал арифметику, Батурин забрал меня в свою команду, чтобы считать крепостное добро.

Всего нас было шесть человек. Нам велено было не только сосчитать всё, но и записать на листы.

Я пошёл в канцелярию за бумагой. Портрет Екатерины строго смотрел на меня, когда я открыл судейкинский стол и начал забирать оттуда всё, что нам нужно было. Я взял листов двадцать бумаги, очинённых перьев и чернила, перевернул портрет вверх ногами и пошёл на двор крепости.

Тут я увидел Ваньку, который явился к нам, чтобы предложить свои услуги. Он мне рассказал, что отец его и мать, как только началась перестрелка в крепости, запрягли собак и уехали в соседнее селение. Хотели и его с собой прихватить, но он отказался. Тогда отец проклял его с собачьих нарт и укатил. Проклятие испугало Ваньку. Он спрятался в чулан, поплакал там, а потом заснул. Утром проклятие показалось ему пустяковиной. Он надел новую отцовскую шапку и пришёл в крепость, чтобы уж больше не разлучаться со мной.

Таков был рассказ Ваньки. Я, со своей стороны, рассказал ему о смерти отца. Мы немного помолчали, а потом принялись за работу по разбору крепостных запасов.

Для этого мы прежде всего сбили замки с кладовых и сундуков. В сундуках оказались разные меха, которые Нилов собирал с камчадалов и ссыльных в государственную казну. Мы вытряхнули сундуки на двор, и там получились целые горы соболей, горностаев и лисиц, как будто ободрали всё камчатское зверьё. Батурин велел нам считать шкурки и, сколько получится, записывать на воротах углём. Тут из комендантского дома вышел Беспойск. Он осмотрел соболей и приказал складывать шкурки в мешки и перевязывать верёвками.

— Мы на них наменяем продовольствие в Китае и сыты будем, — сказал он весело. — А императрице в получении всего оставим расписку…

Полдня мы провозились, считая шкурки и складывая их в мешки. Потом нас позвали обедать в казарму. За обедом пришёл Панов и сообщил, что гроба для убитых сделаны и могилы вырыты. Можно после обеда хоронить.

По случаю похорон Беспойск распорядился прекратить работы в крепости. Велел даже освободить солдата-барабанщика, чтобы он с барабаном шёл на кладбище. Так как поп удрал ночью, хоронили без попа. Я шёл рядом с Беспойском, который опирался на меня и говорил, что он будет мне вместо отца и не оставит меня всю жизнь. Несмотря на это, я несколько раз принимался плакать.