Государыня
Шрифт:
— Поведай же, добрый человек, какая неволя привела тебя на старости лет за тридевять земель.
У Миколы Ангелова язык не поворачивался выложить любезной государыне всё то, с чем приехал в Краков. Да делать нечего, надо выполнять волю государя и поведать обо всём том, что было наказано передать Елене. Привёз Микола Ангелов грустную весть об утрате, постигшей Елену: в апреле вешние воды смыли её матушку, великую княгиню Софью Фоминишну.
— От печалей сердечных перед самым светлым Христовым Воскресеньем преставилась твоя незабвенная матушка, дитятко моё, — проливая слёзы, изрёк Микола суть кончины Софьи Фоминишны.
Для Елены потеря матери оказалась очень тяжёлым ударом. Последние годы она любила её больше, чем отца, и любила не только за то, что Софья Фоминишна была её матерью, но подспудно и за то, что она проявила себя как деятельная государыня. Елена гордилась своей матерью. Софья Фоминишна принесла в московский Кремль обряды нового — императорского — быта, и они прижились в Кремле, укрепляя международное величие Руси. А византийский двуглавый орёл, принятый по её настоянию, стал государственным гербом державы. Матушка Елены была причастна ко всем крупным политическим событиям государства, её слово часто имело решающий вес. Это значимее всего проявилось в ту пору, когда в Кремле под руководством итальянских зодчих возводились дворцы и храмы.
Смерть Софьи Фоминишны ввергла Елену в глубокое горе. Ушёл из жизни бесконечно дорогой человек — мать, любимая матушка. Когда добрый человек Микола Ангелов изложил причины своего появления в Кракове, Елена сомлела. Перед глазами закружился покой, где она принимала Ангелова, и королева потеряла сознание. Позже, когда Елена пришла в себя и начала расспрашивать Ангелова о том, что послужило подоплёкой безвременной смерти Софьи Фоминишны, он поведал ей долгую историю опалы государыни и её сына Василия от государя Ивана Васильевича.
— Всё это было вызвано радением твоей матушки о том, чтобы венец и престол после батюшки достались твоему старшему брату Василию, а не твоему племяннику, княжичу Дмитрию. Ты знаешь, как батюшка тяготел к внуку. Иван Васильевич и венчал его на великое княжение прежде времени. Позже, когда матушка твоя была в опале, проявилась на свет Божий неправда бытия княжича Дмитрия. Жил он ложно, не хотел, чтобы русские князья отходили от Литовского княжества под крыло твоего батюшки. А дальше и руку занёс на деда, в заговор пошёл с Иваном Патрикеевым и Семёном Ряполовским. Тот заговор открыли. Патрикеевых постригом наказали, а Семён Ряполовский голову на плахе сложил.
— По чести ли они заслужили столь жестокую расправу, может, оговорили? — спросила Елена. — Патрикеевы и Ряполовские всегда были преданы государю.
— То одному Богу ведомо, — уклончиво ответил Ангелов. — А матушку твою после того Иван Васильевич простил, да уже подрубленную под корень, — она и зачахла.
Слёзы у Елены лились и лились, но она не впадала в рыдания, спрашивала, дабы услышать слово о судьбе племянника.
— А что же Дмитрий, всё вольничает? Господи, и как это батюшка прикипел к нему сердцем! За что? Ведь непутёвый же!
— Князь Дмитрий ноне в заточении. И мать его, княгиня Волошанка, в сидельнице: вместе с сыном она выступила против твоего батюшки.
— Надо же! И как это её угораздило идти встречь моему родимому? Он же всегда её жаловал.
Елена и о ней горевала. Но боль, рождённая утратой матери, вытеснила прочие печали, сердце её рвалось на родину, на могилу родимой, чтобы припасть к надгробной плите, изойти страданием. Только теперь она поняла, как дорога была ей мать, как много дала она дочери, чтобы мужественно пройти тернистый путь. Страдания по матери затенили образ отца. Елена как-то совсем не думала о нём, а если и думала, то казнила родителя за укороченную жизнь Софьи Фоминишны, за нелюбовь к сыну Василию.
Мысли о московской жизни, о событиях в Кремле надолго овладели вниманием Елены. Она всё переворошила в памяти, начиная со дня смерти старшего брата по отцу, князя Ивана Молодого. Он умер в девяностом году минувшего столетия. Сказывали, что смерть его была насильственной по проискам папы римского Иннокентия VIII. Это он прислал из Рима лекаря Леона, который якобы по воле Софьи Фоминишны отравил Ивана Молодого. Тогда вина великой княгини была не доказана, а Леона тем не менее обвинили в злодеянии и по повелению государя ему отрубили голову.
У Ивана Молодого остался шестилетний сын Дмитрий. Он стал любимцем деда, и Иван Васильевич прочил его себе в наследники, хотя по закону трон должен был перейти к сыну Василию, в ту пору десятилетнему княжичу. Свара, затеянная по поводу престолонаследия, расколола государев двор на два враждующих стана. Силы, конечно, были неравными. Софья Фоминишна стояла за сына Василия почти одна. Князья Патрикеевы, Ряполовские и Ромодановский лишь сочувствовали великой княгине, а в заговоре не участвовали. Противостояние длилось годами, и только в 1498 году Иван Васильевич одолел Софью Фоминишну окончательно. 4 февраля в Успенском соборе при огромном стечении именитых вельмож, торговых людей и горожан государь всея Руси благословил четырнадцатилетнего внука на великое княжение. «Митрополит усадил Дмитрия на престол и передал «бармы Мономаховы и шапку» Ивану III, который собственноручно возложил их на внука. Коронованного соправителя Ивана III «воздравиша» дети государя (Василий и Софья на коронации не присутствовали), а также «боляре вси и вси люди».
Государь Иван Васильевич вскоре понял, какую неисправимую ошибку и недальновидность он допустил при скоропостижном короновании внука. Дмитрий и всё его окружение во главе с матерью Еленой Стефановной Волошанкой пошли в заговор. Намерения заговорщиков были серьёзны. Елена Волошанка, обретя поддержку наибольшего воеводы, наместника Москвы, князя Ивана Патрикеева, его сыновей Василия и Ивана, зятя Семёна Ряполовского, убедила их пойти на переговоры с великим князем Литвы Александром и вкупе с ним добиться отхода от Москвы в Литовское княжество князей Дмитрия Шемяки и Ивана Можайского, впавших к этому времени в опалу от Ивана Васильевича. Чуть меньше года после коронации князя Дмитрия тайная грамота была перехвачена. Сгоряча государь всея Руси хотел предать казни всех заговорщиков и вместе с ними своего любимого внука. Но вина Дмитрия, как оказалось, была косвенной. Он знал о заговоре, сам же не принимал в нём участия. Спустя некоторое время после следствия к смертной казни был приговорён лишь князь Семён Ряполовский.
Отношение Ивана Васильевича к внуку круто изменилось. «Эко, чуть змеёныша не пригрел у сердца», — досадуя, думал он иной раз. Дед счёл, что внук никогда не оправдает его надежд, что и впредь будет не укреплять державу, а способствовать её развалу. Чуть позже это предчувствие Ивана Васильевича оправдалось. Дмитрий оказался человеком, вовсе не питающим какого-либо интереса к государственным делам и заботам. Лопнули надежды Ивана Васильевича и на то, чтобы упрочить дружественные связи с могущественным дедом Дмитрия по матери, господарем Молдавии Стефаном Великим.