Чтение онлайн

«Когда он звонил мне домой, то всегда представлялся господином Мюллером. С каждым днем это “господин Мюллер” все явственнее звучало как приказ».

«Он звонит ей так часто, что для прослушивания ее телефона Геринг вынужден нанять еще одного сотрудника».

Рихард Вальтер Дарре, теоретик свиноводства, назначенный нацистским министром продовольствия, объяснял стремление женщин к эмансипации нарушениями функционирования половых желез. Он видел в женщине некое домашнее животное, мечтательно жующее жвачку. О том, какими чертами желательно должна обладать женщина, свидетельствует типичное объявление: «Пятидесятидвухлетний врач, ариец, мечтающий поселиться в деревне, хочет обзавестись потомством мужского пола в официальном браке со здоровой арийкой, девственницей, молодой, скромной и бережливой, способной к тяжелому труду, широкой в бедрах, ходящей в туфлях на низком каблуке и не носящей серег, предпочтительно небогатой». Геббельс пояснял, что нацисты отстраняют женщину от публичной жизни, дабы вернуть ей достоинство.

Когда он приглашал Лиду на съезд, Магде Геббельс — идеалу женщины Третьего рейха — было тридцать пять лет, она была беременна пятым ребенком, после четвертого располнела, но все еще оставалась привлекательной. Магда шефствовала над Национальным домом моды и с гордостью носила Почетный крест немецкой матери.

Авторы американской работы «Любовь втроем» в главе «Любовные треугольники и Холокост» пишут: «Геббельс хотел, чтобы Лида жила с ним, его женой и детьми. Арийка для рождения потомства, славянка (или еврейка) для запретной страсти — неотъемлемое противоречие нацистского мира».

3 августа 1937 года Геббельс сделал запись в личном дневнике: «Чехословакия — никакое не государство», а в связи с тем, что Лида согласилась приехать на съезд в Нюрнберг, отметил: «Произошло чудо».

19 октября 1937 года он писал: «Это сезонное государство должно исчезнуть», а спустя некоторое время — что с первыми заморозками они пошли с Лидой в лес кормить косуль.

20 марта 1938 года: «Всех евреев и чехов нужно быстро вышвырнуть из Вены». А одновременно учил ее стрелять из лука и пел.

1 июня 1938 года Геббельс цитировал Гитлера: «Я у фюрера. Он оценивает чехов как наглый, лживый и лакейский народ. Мобилизовав армию, они накинут себе петлю на шею. Уже сейчас чехи живут только страхом». Для Лиды он играл на фортепьяно.

Через несколько дней Магда Геббельс, которая была старше Бааровой на двенадцать лет, пригласила ее к себе.

Приветливо с ней поздоровалась. По мнению Лиды, даже слишком приветливо.

— Я люблю своего мужа, а он любит вас, — сказала она

— Я хочу уехать из Германии. Вы можете мне помочь? — спросила Лида.

— Давайте перейдем на «ты», — Магда налила из графина ликеру и, подняв бокал, чокнулась с Лидой. — Ты не должна этого делать. Он великий человек. Ему нужна и ты, и я.

— Я никогда не смогла бы…

— Тебе придется.

Жена Мартина Бормана, тайно наблюдавшего за высшими чиновниками рейха, у которого с ней тогда было девять детей и который влюбился в актрису Маню Беренс, — написала о любовнице мужа: «М. такая очаровательная, что я не могу сердиться. Все дети ее обожают. Даже хозяйка она лучше, чем я. Помогала мне упаковывать фарфоровый сервиз. Ни одно блюдечко не разбилось».

Лида Баарова провела с Геббельсами четыре выходных на их даче в Ванзее.

После последнего ей позвонил «господин Мюллер» и произнес только две фразы: «Жена пошла к фюреру. Она дьявол».

Гитлер вызвал Геббельса и запретил ему встречаться с Бааровой.

— Я разведусь, — заявил министр. — Могу стать послом в Японии и там с ней жить.

— Как раз этого народ и не хочет! — Гитлер стучал кулаком по столу. — Тот, кто творит историю, не имеет права на личную жизнь!

«Фюрер ведет себя как отец, — записал Геббельс в дневнике. — Я ему за это благодарен. Сейчас мне именно это и нужно. Час ездил на машине, далеко и бесцельно. Потом еще один, долгий и грустный, телефонный разговор. Я тверд, хотя сердце готово разорваться».

«Он плакал! — писала Лида — Плакал, как самый обыкновенный человек». А когда Геббельс произнес в трубку, что это конец, ибо он дал слово вождю, она лишилась чувств.

На следующий день ее отвезли в психиатрическую больницу.

Не успела она оттуда выйти, как получила повестку в полицию. «Вам запрещено играть в кино и в театре, — услышала Баарова. — Вам нельзя появляться на публике».

Баарова потеряла сознание. Привести ее в чувство смог только укол морфия.

Она перестала получать письма.

Все фильмы, в которых она снялась на студии UFA, были запрещены к показу.

Она взяла с собой только сумочку и деньга.

В Праге Баарова остановилась перед домом, который еще ей не был знаком. Родители за ее гонорары должны были купить дом, а купили чудо модернизма — вилла напоминала корабль, ее окружала терраса, похожая на палубу. Там не было ни одного прямого угла — кухня представляла собой полукруг, а спальня — круг. Окна были овальные. Перед домом росли розы сорта «Лида».

Сестра держалась холодно. «Ты хоть знаешь, что мы пережили?! — спросила она. — Что нам сделали немцы?»

Ее сестра Зорка Бабкова, семью годами моложе нее, теперь носила фамилию Яну и тоже была актрисой.

Она имела в виду страну.

Осенью 1938 года из чешских Судет, молниеносно занятых немцами в результате предательства Англии и Франции, евреи, чехи и немцы-антифашисты устремились в глубь страны. Те, кто не успел спастись бегством, были задержаны нацистами. У тех же, кто бежал раньше, не было ни жилья, ни еды, ни шансов на работу. Появились агентства, специализировавшиеся на быстрой отправке беженцев, очутившихся в Праге, за границу. («Еврейских врачей, адвокатов, торговцев незамедлительно отправлю в другое полушарие. Разрешение имеется».)

— Даже солдаты плакали. Ты знаешь, Лида, как несчастны те, кто был вынужден бежать?!

Лида не знала.

— Мне очень жаль, — ответила она беспомощно. И добавила: — У меня было столько своих хлопот, что вашей ситуации я себе просто не представляла.

Вопрос, который во время разговоров с Лидой Бааровой незадолго до ее кончины занимал Гелену Тршештикову, режиссера чешского телевидения, и Станислава Мотла, журналиста с канала «Нова», а также десятки людей, некогда знавших Баарову, а в девяностых охотно ее вспоминавших, звучал так была ли Лида Баарова глупа?