Чтение онлайн

— Э-э, Димон, кажись, опять грузанул! Пацан, ты не обращай особо внимания — он так долго базарить может, ты с другими пообщаться не успеешь: всё будешь его слушать!..

— Да ничего, интересно вроде, — отвечал на предупреждение деликатный Благодатский и дослушивал до конца. Ничего не понимал, принимался смотреть по сторонам. Поддакивал рассказчику, пытался отвечать на его вопросы. Смотрел на Зелёную Маньку: наклонялась к уху Иры и, смеясь, шептала что-то. Думал, разглядывая форму ее носа: «Манька эта — натуральная еврейка, кажется… Никогда не видел таких мощных евреек — жуть…» Заметил — слева от Иры засыпал на лавочке пьяный Макс: до этого — несколько раз встревал в музыкальную беседу с нелепыми пьяными фразами: рассказывал зачем-то о группах, концерты которых посетила его кожаная куртка-косуха. Пытался начать разговаривать с Манькой и Ирой, но — мешал Дима: принимался опять беседовать на интеллектуальные темы, несмотря на явно возрастающее раздражение Благодатского: слушал невнимательно, отвечал невпопад. Смотрел по сторонам. Видел: над парком висело раннеосеннее небо: казалось, что оно наклонено и светло-голубой цвет плавно перетекает с верха — к низу, становясь постепенно пепельно-серым: медленно сгущался и образовывал в результате тучу. Туча лениво ширилась, росла и приготовляла дождь — несильный и долгий. Благодатский думал о том, что под ударами капель дождя — сильнее посыплются на вялую парковую траву увядающие листья, которых и так уже было изрядно набросано под липами, кленами и рядами корявых одинаково-солдатски остриженных кустов. «Осень», — размышлял Благодатский. — «Скоро сделается совсем холодно, и на кладбище нельзя будет ночевать. Интересно, а эти пацаны — на кладбище тусуют? Ни разу их там не видел… Спрошу после у Леопардова». Чувствовал раздражение и странное, часто приходившее к нему последними днями ощущение — пустоты и ненужности происходящего. Спрашивал у себя: «Чего мне еще нужно, отчего мне — так? Пару готочек нашел себе недавно, Евочке — даже позвонить можно будет… От души поебался. Какого же черта? Книг — полно, жрачка — есть. Откуда эта пустота и раздражение?» Понимал вдруг: от той, которая не звонила и не отвечала на звонки, от той, к которой — советовал сходить Неумержицкий. «Блядь, да что она мне? Обыкновенная девка, ничем особо непримечательная. Ну, ебется круто. Сиськи большие…» В памяти всплывали вдруг связанные с ней картинки-воспоминания, а в штанах шевелился член: оглядывал лица тех, с кем должен был общаться в это время и пытался определить: не видно ли по нему — о чем думает. Видел: все, в том числе и говоривший ему Дима, оказывались так или иначе — заняты собой и улавливали в прочих лишь то, чем интересовались сами. Получали удовольствие не от того, что слышали, а от того — что говорили. «Как телевизор смотрят», — удивлялся Благодатский. — «Я так не умею, всегда интересуюсь — о чем и к чему говорится. А иначе — зачем? Можно сидеть и молча пить… И какого хуя я только ее с Леопардовским приятелем познакомил? Он — такое чмо, а я теперь — хожу, как мудак и не знаю — хули делать… Ебаная жизнь…» Удивлялся тому, как скоро сменились его недавние настроения радости и превосходства — подавленностью. Приходил к выводу, что это — логично вытекает из сложившегося, и необходимо как-то пристраиваться к этому, чтобы адекватно вести себя в подобных ситуациях: не мог ответить на вопрос Димы, потому что — не слышал вопроса. Решал: нужно менять что-то, что-то предпринимать, двигаться. «Не смогу ведь постоянно удачных готочек цеплять… Да и с такой башкой дурной — как-то не очень. Может, я ее сильно люблю? Наверное — да. И хули делать? Блядь, блядь…» — представлял — как она лежит сейчас с тем пацаном, целует его и нетерпеливо расстегивает молнию его джинсов. — «Блядь…» Отвечал запоздало на вопрос:

— Не знаю… — поворачивался к Леопардову и сообщал: — Домой еду.

— Да ты чего, мы сейчас — еще возьмем! Э, дружище, на тебе лица нет… Чего случилось?..

— Это Димон грузанул, — предполагал Костя.

— М-м-м-ы-ы-у-у бля, — мычал вдруг проснувшийся Макс.

— Да нормально все, башка просто вдруг — разболелась. Поеду, в другой раз как-нибудь потусуемся…

— А в гости? Поехали в гости! — звала неожиданно — Зелёная Манька. — Я тебе таблетку дам хорошую, сразу все пройдет. Поехали!

— Не, — отказывался Благодатский. — После бухла таблетки нельзя глотать. Мне поспать нужно. В другой раз…

— Только в другой раз — точно! А мне Леопардов говорил — вы на кладбище гуляете? Возьмете — с собой?

— Посмотрим… Поеду.

— В институт-то завтра приедешь? — жал руку Леопардов.

— Хуй его знает. Чего я там не видел?.. А может, и приеду…

— У нас скоро концерт будет — приходи! — сообщал Костя. — С Фьюнералом познакомим. Он сегодня не смог — работает…

Согласно кивал, прощался со всеми и уезжал.

В метро видел, как дерутся две девки: маленькие и пьяные, плохо одетые, дергали они друг друга за волосы, кричали и плевались. Удивлялся перекошенным от злобы лицам и широким царапинам, красневшим — на щеке у одной и на лбу у другой. Кругом них скапливался народ: тихо возмущались, но — наблюдали и не вмешивались. Кто-то даже фотографировал. Чем кончилось — не увидел, слышал только за спиной сквозь визги и ругань — свисток мента. Думал: «Вот дуры!.. Не могли — в другом месте, где ментов нет… Себе ведь дороже».

Приезжал в общежитие, сдавал пропуск на вахте — усатому охраннику. Поднимался лифтом, заходил в комнату.

— Ну что, не умер? — спрашивал у читавшего лежа на кровати книжку Неумержицкого.

— Твоими молитвами, — отвечал тот. — Как готы-музыканты?

— Так, ничего. Нормальные пацаны. Друзья вот у них — странноватые. И девки тоже.

— А как — ангел?

— Примерно такой же ангел, как и ты…

— Ну, я-то ангел известный, — кобянился Неумержицкий. — Чего ты такой недовольный? Пожри супу, я — большую кастрюлю сварил.

— Спасибо. Я, Неумержидский, понял, что все эти готки не могут полностью отбить у меня тягу к той. И мне из-за неё — хуево.

— Бля, да я тебе говорю же — дойди ты до нее, если на звонки не отвечает на твои. Мало ли, может — телефон барахлит, или еще чего…

— Тебе легко говорить, а я — чего ей скажу? Давай все забудем и опять будем ебаться?

— Ну хотя бы. Да там, на месте разберешься. Не выгонит же она тебя…

— Я стесняюсь…

— Чего ты делаешь? — подскакивал на кровати Неумержицкий. — Ну и урод, ей-богу! Готок на кладбище ебать не стесняется, а тут — к девке, которую несколько лет знает, не может зайти поговорить на полчаса!

— Ты не путай теплое с мягким. Готки — они и есть готки, у меня с ними очень простые и складные отношения. Без особых заморочек. А эта — слишком хорошо меня знает, да и я её — тоже. Готки с Леопардовскими друзьями не ебались, а я их за это на хуй не посылал, как ты не поймешь! — не замечая сам, переходил на крик Благодатский.

— А, ну тебя в жопу. Вечно у тебя сплошное не поймешь что, разбирайся давай сам, — снова утыкался в книгу.

— Не волнуйся, разберусь, — наливал в тарелку суп и принимался за него.

И чем ближе подходил серый вечер, чем настойчивее выстукивал неровные ритмы на стекле большого окна легкий дождь, — тем хуже делалось Благодатскому. Не мог даже читать: лежал на кровати и смотрел в потолок, через каждые пятнадцать минут отправлялся на лестничную площадку: курить. Пытался разговаривать с Неумержицким, но тот не желал, разозленный интонациями товарища. В конце концов, когда становилось совсем темно, а мысли в голове окончательно путались, непонятно цепляясь одна за другую — вставал, одевался: в куртку с капюшоном и высокие ботинки со шнуровкой. Заправлял в ботинки — джинсы, покрепче перетягивал хвост волос.

— Собрался-таки? — спрашивал Неумержицкий. — Смотри — не опоздай, времени уже много, а в общагу — сам знаешь — после часу редкий охранник впустит.

— Там сегодня этот пидрило усатый на вахте…

— Ну вот, тем более, — заканчивал напутствия и предлагал Благодатскому взять — часы.

— Не нужно, — отказывался Благодатский. — У меня — в телефоне есть…

— Ладно, тогда до скорого. Не облажайся смотри…

— До скорого. Постараюсь, — обещал и уходил в начало раннеосенней ночи взволнованный Благодатский.

Ему не нужно было никуда ехать: нужно только было пройти несколько вдоль дороги, возле которой стояла общага, пересечь ее и углубиться во дворы: там, неподалеку, и располагался необходимый пятиэтажный дом. Закуривал и медленно шлепал незамысловатым маршрутом по дрожавшим кругами от все не прекращавшегося дождя лужам, надвигал на лоб капюшон. Смотрел на редкие этим часом машины, пробегавшие по асфальту дороги, и на частые дома вдоль нее: заметно отличались они от дневных, скупо освещенные старыми фонарями, которые постоянно моргали, предупреждая о ежеминутной готовности перестать подавать свой и без того неяркий мутно-желтоватый свет. В определенном и давно знакомом по частым переходам месте — перемещался на другую сторону дороги: к дворам. Проходил нешироким коридором, образованным бетонной стеной какого-то завода с толстыми трубами и временным заграждением, установленным строителями надземной линии метро, опоры которой уже высились там среди грязи, щедро намешанной гусеницами и колесами специальной техники. По грязи тянулась полоса пешеходных досок, начинавшаяся в конце коридора — несколькометровой крышей на столбах и табличкой, сообщавшей о том, что правительству города приходится приносить извинения за неудобства — обитателям здешних мест. Благодатский проходил там: внимательно смотрел под ноги, старался не вступить в необыкновенно жидкую благодаря дождю грязь.