Чтение онлайн

Отвел его в досмотровую комнату, и таможенное начальство догадалось удалиться.

Едва сдерживаясь, чтобы не наброситься со стамеской на чемодан, отбарабанил соответствующую преамбулу, услышал знакомое «нет» и перешел к практической стороне дела.

Прежде чем потрошить вещи, следовало соблюсти все тонкости таможенных формальностей.

— В декларации указано, что у вас с собой тысяча шестьсот долларов. Где они?

Пассажир посмотрел на турка, загнанного в угол, достал из бумажника несколько банкнот. Шесть бумажек по сто и одна тысячедолларовая. Вот это бумажки! Не то, что у турка! Впрочем, не отвлекаться. Пассажир в светлом костюме был невозмутим, как айсберг. Он спокойно наблюдал за моими, честно признаться, суетливыми движениями.

Посмотрим, посмотрим, как ты будешь выглядеть через несколько минут. Я вытряхивал вещи из чемодана. Пассажир, поглядывая на турка, съежившегося на табурете, вынул сигареты, не спрашивая разрешения, закурил.

— Куда направляетесь?

— В ФРГ виа Москва и Ленинград.

— В чемодане ничего не спрятано? — спросил я, ласково ощупывая толстую планку, идущую по внутреннему периметру.

Пассажир усмехнулся.

Я эффектно поддел стамеской планку, ковырнул ее. Затрещала красивая голубая бумага, заскрипели гвоздики, и перед моим недоуменным взором предстала ровная поверхность планки.

Ни-че-го!

— Зря поторопился, — вполголоса заметил Никитин. — Надо было бы сначала...

Я сам знал, что надо бы сначала. Я не знал, куда деваться от стыда. Пассажир в светлом костюме внимательно рассматривал испорченный чемодан. Стряхнув пепел на стол, спросил:

— Таможня, надеюсь, оплатит стоимость чемодана?

Я словно язык проглотил. Настала моя очередь отмалчиваться. Крыть нечем. За чемодан придется платить.

Придвинув к себе протокол турка, проверял, не напутал ли чего, лихорадочно размышлял, что делать с пассажиром в светлом костюме. Уличить его показаниями турка? Нет на это прав. Досмотр могу, устраивать же очную ставку...

— Володя, — повернулся я к Никитину. — Что дальше?

Никитин взял со стола паспорт и декларацию пассажира в светлом костюме, увел его с собой.

Я торопливо заканчивал протокол, не смея поднять голову. Так опозориться! Вот непруха! Фокусник! Но турок тоже хорош. Обманул, как ребенка.

Возвратился Никитин, ведя пассажира, который нехотя тащил чемодан. Не такой красивый, как японский, но вместительный, привлекательный.

— Как сардины в банке, — сказал Никитин. — Вскрывай, не бойся!

Через четверть часа на столе, как солдаты на смотре, стояли столбиками монеты.

Я сидел, подсчитывал, взвешивал, давал подписывать, морочился с копиркой — подложил не той стороной и пришлось переписывать, а в комнате стояла абсолютная тишина. Сейчас главным был я! Ну и Никитин!

Пассажир в светлом костюме мрачно рассматривал турка, держа сигарету на отлете. Я посмотрел на окурки в мусорной корзине. Шесть или даже больше. Раскурился — не продохнуть.

Неожиданно пассажир в светлом костюме сказал что-то такое турку, от чего тот вскочил и пошел, брызгая слюной, захлебываясь словами, выкрикивая проклятия, угадывающиеся даже на незнакомом языке.

— Сядьте и успокойтесь! — попросил Никитин турка.

Турок неохотно утихомирился, сел на свое место, успев плюнуть под ноги пассажиру в светлом костюме.

Прокорпев над столбиками монет с час, проверив пробу кислотой, я упрятал кувшин в сейф и пошел с греком и пассажиром в светлом костюме в досмотровый зал.

На турка, завязывавшего шнурок туфель, напустилась жена. Она толкала его кулачком в бок, ругалась, и я спросил Серопяна, хорошо знавшего восточные языки:

— Сероп, что она ему говорит?

Сероп послушал и с удивленной улыбкой доложил:

— Ругает! Понимаешь, смелая женщина! Ругает мужа! Говорит, что будет благодарить бога за то, что наказал его за жадность. Говорит, им ничего не надо было, а он впутался в это дело, что ей и мальчику будет тяжело, если с ним что-то случится. Ругает его страшно! Послушай, какая смелая женщина! Такое говорить мужчине!

Я чувствовал, что не довел дело до конца, но не мог вспомнить, что упустил. С чего все началось? Ах, да!

— Послушайте, — спросил я турка, — золото в туфлях ваше?

— Мой, — обреченно ответил он. — Золото туфли мой. Он платит мне за чемодан.

— Там было семьдесят девять монет. Правильно?

— Да.

— А почему не восемьдесят? Почему не ровный счет? Где восьмидесятая монета?

Жена опять запричитала, а турок ткнул пальцем в золотую коронку.

— Что она говорит? — спросил я Серопяна.

— Говорит, что хотела сделать из монеты золотой крестик мальчику, а он пожадничал, сделал себе золотой зуб. Вот бог его и покарал. Ах, какая смелая женщина! Люблю таких женщин, но как жена она мне не нравится.

Серопян в свои сорок не был женат.

— Ну, что у вас? — спросил Тарасов, подходя к моему столику. — Хорунжий, заканчивай — и на проходную. Кобец звонил, говорил, что уже почти все прошли. Постоишь там с Никитиным немного, подежуришь.

Отправлял отдохнуть. Правильно. Справедливо.

Я сдал багаж и заглянул в досмотровую комнату.

Пришедший Кобец фотографировал изъятые ценности. Никитин помогал Серопяну определять стоимость массивного золотого браслета. Тарасов проверял оформленные дела.

Мы с Никитиным отправились на проходную.

— Слушай, Володя, — спросил я Никитина на лестнице, ведущей к двадцать третьему причалу, — зачем они возят к нам золото? Что, у нас своего не хватает?

— В золоте надежней держать ворованное. И потом... Не у всех ведь сознательность на уровне. Не маленький, понимать должен. Золото постоянно повышается в цене, им легко спекулировать.

— А на какие шиши о н и покупают там золото?

— Кто — они?

— Контрабандисты.

Никитин досадливо посмотрел на меня.