Гравер
Шрифт:
— Звезда? Семиугольная, ее еще зовут Септа. Некий апокалипсический знак, который покуда толком никак не истолкован… Погоди, о каком сиянии ты говоришь?
— Ну вот же!
Искристый контур семиконечной звезды все так же посверкивал на эфесе, как сквозь туманную маслянистую пленку.
Старик Норман глянул на него тяжело и пристально.
— Ты ведь не морочишь мне голову, сынок? На умалишенного ты тоже непохож — дураки с ума не сходят. Стало быть, здесь то, чего я не понимаю. А коли не понимаю, то и говорить об этом не надобно. Сколько он дал тебе дней?
— Неделю, господин Норман.
— Много. Я даю тебе… четыре дня. Эти четыре дня ничем, кроме кинжала, заниматься не будешь. Но через четыре дня или садишься за обычную работу, или можешь убираться вон и наниматься конюхом к Уго Стерну. Полагаю, супруга его возражать не станет. Понял меня?
Гравер кивнул, едва дослушав и едва не бегом кинулся к себе, прижимая к груди кинжал.
«Воистину, самому Диаволу не по силам остановить человека, который решил во что бы то ни стало сломать себе шею», — хмуро пробормотал старик Норман, глядя ему вслед.
Он не помнил, спал ли он вообще эти дни. Пожалуй, что и не спал вовсе. Если и спал, то и там было одно: мерцающий силуэт Септы. Он манил и как будто все время что-то подсказывал, но, придя в себя, он так и не мог вспомнить, что. От работы его отрывала лишь Каппа, которая дважды в день силой сволакивала его со стула и выводила на прогулку.
Азарт и страх жили в нем, не мешая, а лишь уравновешивая друг друга.
Первые полдня ушли лишь на размышления. Он тщательно, до крупинки продумал, с чего и как он начнет. Он приготовил всё, что только может понадобиться ему для работы. Мысль, что его в самый сложный момент может отвлечь от дела какое-нибудь ерундовое отсутствие нужного резца или сверлышка, ему претила.
Он наслаждался работой. Он жил ею, она жила им. Когда дело почему-либо не шло, он не отчаивался, как оно бывало прежде, а лишь впадал в хищный, куражливый запал. Кинжал стал его сильным смертельным врагом и неоценимым другом. И в конце концов страшило его лишь то, что она вскоре закончится.
Она и закончилась. Он это понял, когда вдруг погасла семиугольная звезда на эфесе. Словно та, рукотворная, законно пришла ей на замену.
Когда она закончилась, он показал кинжал старику Норману. Тот вертел его в руках, морщился, уже открыл рот, чтобы сказать по обыкновению что-то въедливое, но осекся и вдруг обнял его и еле слышно всхлипнул. И в этот момент, показалось Граверу, полыхнула и вновь погасла семиугольная звезда на черненом эфесе…
Безумец
Уго Стерн пришел за заказом, как и прежде, возле полуночи. Был на сей раз сильно взбудоражен, похоже, изрядно пьян. Даже борода, казалось, была всклочена. Капюшон забрызган грязью, кафтан порван, лицо же, и без того смуглое и морщинистое, напоминало взломанную сургучную печать.
— Ну что там мой заказ? — Уго вперил в Гравера тяжелый сверлящий взгляд. — Готов, надеюсь?
— Точно так, ваша милость, — Гравер вежливо склонил голову. — Прикажете принести?
— Конечно, прикажу! Да живее!
Потом он долго и неподвижно сидел, сгорбившись и пристально разглядывал эфес кинжала, водил по нему большим пальцем с фиолетовым, сбитым ногтем, щурился, что-то бормотал.
— Ха! — вдруг гаркнул он так громкой, что Гравер вздрогнул и невольно отшатнулся, а Каппа за стеной залаяла и заскребла лапами дверь.
— Ха! — выкрикнул он того громче и хлопнул его по плечу. — А ведь сделал, чертов уродец. Да ты, брат, умелец! С тобой можно дело иметь. Ладно. Скажешь Норману, чтоб зашел завтра за оплатой. Я не при деньгах сейчас. Ну так вышло.
— Но, господин Стерн…
— Что — но? — Уго вперился с него со злобой и презрением. — Ты хочешь сказать, что баронет Уго Стерн может удрать, не заплатив, как какой-нибудь…карточный шулер?
— Я только…
— Я сказал завтра, стало быть, завтра.
Впрочем, Гравер его почти не слышал. Он с внезапно навалившимся отчаянием провожал глазами кинжал, который, как ему казалось, навсегда скрылся от него в темной норе ножен.
— А… скажите, чей это кинжал? — вдруг неожиданно для себя самого выпалил Гравер. — То есть, я хотел сказать: кто его делал?
Уго вновь вынул кинжал из ножен и глянул на свет. Лицо его болезненно исказилось, сухие, бескровные губы зазмеились, как трещины на камне.
— Кто его сделал? Того, кто его сделал, уж лет триста как на свете нет. Да и лучше б тебе и не знать вовсе, кто его сделал.
— Поди, деньжищ стоит этакая вещь, — притворно вздохнул Гравер, ибо это его интересовало менее всего. Ему просто нужно было сказать хоть что-то, чтобы еще хоть несколько мгновений кинжал не исчезал из его жизни, словно за эти мгновения могло произойти некое чудо, которое остановит и крутанет назад ржавый маховик времени, и отбросит его к той ночи, когда проник в его душу мерцающий контур семиконечной звезды…
— Деньжищ! — Уго Стерн презрительно сплюнул и сипло расхохотался. — Нет. Тут не деньги, парень. Тут… тут другой счет. Совсем другой. Такой, что ни в один кошель не уместится, вот какой.
— Уж скажете, — лицо Гравера растянулось в глуповатой ухмылке. Он ясно понимал, что совершает нечто тревожное и опасное, однако остановиться уже не мог и не хотел. — Это что ж такое, чего и за денежку не купишь? Не душу ль сатане, прости господи?
В ту же секунду тяжелый удар в грудь отбросил его и едва не опрокинул навзничь на стол. Прямо над собой он увидел вытаращенные, сумасшедшие глаза Уго Стерна. Узловатыми, каменными пальцами он схватил его за горло.
— Душу? — он хрипел ему в лицо кисло и угарно. — Может статься, и душу. Запросто может быть. Да только не тебе, поганец, о том судить! Не тебе! Не тебе!..
Гравер отчаянной, безумной пружиной вывернулся на какое-то мгновение, перевалился на живот, с ненавистью вцепился зубами в вездесущую жилистую ладонь. Уго выкрикнул проклятие и вновь с чугунной силой навалился на него, одной рукой уперся ему в затылок, прижав лицом к столу, другой вновь сдавил его горло. Гравер пытался закричать, но вышло лишь глухое, кошачье шипение. Он слышал лишь тяжкое дыхание и кряхтение Уго, да истошный лай запертой Каппы. Он из последних сил вновь попытался вырваться, а потом вовсе перестал ощущать мир…