Гребень Матильды
Шрифт:
– Правильно делаешь, – прервал ее размышления Лапиков, – оружие лучше всего чувствуешь с закрытыми глазами. А теперь сожми его как следует и ударь!
Анна ударила.
– Молодец! Хорошо получается. Для женщины, конечно! Чувствуешь, как работает?
Она кивнула.
– Вот то-то же! Оружие довольно легкое, поэтому тыкать надо резко! Говорю «тыкать», потому что нож тычковый. Для женщины не очень годится. У вас руки слабые. Удар должен быть сильным.
– И точным, – добавила она.
– Верно говоришь. Лезвие короткое, если хочешь убить, тыкать нужно в определенные места. Знать куда.
– В сердце, например.
– Точно в сердце не так просто попасть, как все думают. Тренировка нужна.
– В сердце сосудов много. Как ударить, чтобы крови не было?
– Так я и говорю: тренировка!
Он посмотрел с любопытством.
– Кто-то именно им орудовал?
– Да.
– Таких ножей сейчас завались. В основном у тех, кто в окопах успел побывать. Хотя и на рынке немало.
– Понимаю.
– Ну… удачи, Чебнева.
К Кишкину Анна до самого вечера так и не попала. Он вообще на месте сидеть не умел. Вечно носился туда-сюда. Хотел быть в курсе всех событий. Многие считали, что начальнику не след вести себя как рядовому милиционеру. Ему положено в кабинете сидеть и доклады принимать. Но вслух этого Владимиру Александровичу не советовали, а то мигом получили бы такой отлуп, что мало не показалось бы!
Подумав о Кишкине, Анна невольно улыбнулась. Милиционеры боятся его, как огня, а у нее Владимир Александрович вызывает чуть ли не материнское чувство. Жалко его, такого неприкаянного в жизни человека.
Незаметно мысли соскочили с Кишкина на собственные проблемы, и она вдруг вспомнила, что обещала Фефе по пути домой забрать из починки ее боты. На дворе с каждым днем холоднее, а ботинки у Фефы по шву разошлись, и подметка на правом давно каши просит.
Анна достала из кармана часы на цепочке. Тятенькины. Наградные.
Ой, мастерская закроется скоро!
Вылетев из отдела, она на всякий случай огляделась по сторонам – не видит ли кто, как она сбегает с работы – и припустила в строну Литейного, где была хорошая и недорогая обувная мастерская.
Фефа встретила ее, уткнув руки в боки. Любимая поза, если собирается ругаться.
Анна помахала свертком с ботинками, однако Фефа продолжала стоять с угрожающим видом. В чем еще провинилась?
– Фефочка, так удачно твои ботики починили, ты удивишься! – начала Анна подхалимским тоном.
– Скажи лучше, охальница ты этакая, что за фармазон у нас опять нарисовался?
– Чего?
– А того! – объявила та и вытащила из-за спины букет.
Наверное, у Анны было очень глупое лицо, потому что, взглянув на нее, Фефа несколько сбавила обороты.
– Тебе, сдается, принесли. Вот стою и думаю: выкинуть, что ли?
И зыркнула плутовским глазом.
Анна нацепила маску равнодушия. Самую непроницаемую из своего арсенала.
– А кто принес?
– Халамидник какой-то лет восьми. Чумазый… ужас прямо!
– Халамидник? Тогда точно не ко мне. Ошиблись дверью, наверное. Я подношений ни от кого не жду.
– Правду говоришь?
– Истинную.
– Ну, тогда подожду выбрасывать, авось хозяин найдется.
Фефа с удовольствием понюхала цветы. Раз фармазоном тут не пахнет, почему бы и нет!
– Поставлю пока в ту вазу, что тебе Зина на день рождения подарила.
– Поставь, – пожала плечами Анна, взглянув на букет с подчеркнутым безразличием.
– А много ли мастер за боты взял? – спросила из кухни совершенно успокоившаяся Фефа.
– Нет! – ответила Анна, вспомнив, что, возвращая ботинки, мастер посоветовал в другой раз нести обувку сразу на помойку: «Все латано-перелатано у вас. Копите на новые!»
Раздеваясь и надевая домашнее платье, Анна вдруг вспомнила, что, прохаживаясь с Румянцевым, зацепилась взглядом за женские ботинки на витрине. Мимоходом, из-за блестящих пуговок, пришитых сбоку, и меховой оторочки вверху.
Сейчас боты вдруг встали перед глазами, и Анна, забыв снять второй чулок, кинулась к шкатулке на комоде.
Колечко невесть какое, зато с камушком. Хватит или нет? Было, правда, еще одно, но то – заветное, помолвочное, подаренное Колей.
– Завтра куплю, – сказала она себе шепотом и в этот самый миг вдруг поняла, что цветы – никакая не ошибка. Цветы принесли для нее, и, кажется, она знает, от кого.
Зачем он снова возник в ее жизни? Да еще букет этот. К чему? Ведь уверял, что детская влюбленность бесследно исчезла и к прошлому возврата нет.
И еще. Получается, он немало знает о ее теперешнем житье-бытье. Например, о том, что Николая здесь нет. Потому и решил, что можно.
А может быть, не только это. Знает больше, чем она.
Сердце вдруг заколотилось, как встрепехнутое. Она приложила ладони к щекам. Горят. Повернув голову, уперлась взглядом в зеркало.
Ишь, смотрит! Глаза плошками!
Анна отняла руки от лица и провела ладонями по волосам.
Все она придумывает! Букет не от него. А если и от него, это вовсе не значит того, что она себе напридумывала. Просто…
Чего «просто», она додумать не успела.
– Анюта, глянь, чего в кладовке надыбала.
Фефа встала перед ней в теплой суконной жакетке с каракулевым воротником.
– Новая? – удивилась Анна.
– Не помнишь? Году в девятом купили! Афанасию Силычу куш отвалили за помощь в поимке государственного преступника Он тогда еще в сыскной не служил. Потом жакетка мала стала, я ее и убрала. Хорошо никому не отдала, хоть и порывалась! Теперь в самый раз!
Довольная Фефа покрутилась перед ней, поблескивая глазами, и Анна неожиданно заметила, как сильно та похудела и осунулась. Только стать осталась прежней. Не сломать!