Грех с ароматом полыни
Шрифт:
– Тьфу ты! Комод, ты можешь внятно объяснить, нет?!
– Сынок-то у нее, оказывается, следак. Да такой, сволочь, неподкупный. Правильный! – произнес последнее слово Паша как ругательство. – И я тут подумал, что, если она что пронюхает, сольет ему, сто пудов. И нам тогда…
Пашина ладонь прошлась по его горлу. Взгляд сделался тоскливым.
– Следа-а-ак?! – выговорил на выдохе Даниил и замер с застывшим взглядом.
Молчал, сидя так – глаза в одну точку – минут пять. Потом встрепенулся. Поднял на Пашу гадкий взгляд.
– А как так, Паша? Как могло так получиться, что у моего главного бухгалтера сыночек следователь? У нее есть, а я об этом ничего не знаю?
– И я не знал. Родство не афишируется. Фамилии у них разные. Она после развода взяла свою девичью фамилию. Живут давно врозь. Он взрослый.
– Как вышли на информацию?
– Звонить она часто стала из кабинета по телефону, который прячет ото всех. Устроили обыск в ее отсутствие. Нашли в сумке телефон. Пробили по номеру. Дальше – больше.
– Понял, – отмахнулся от него Даниил и снова надолго умолк.
Думал! Он катал в голове одну мысль, он пробовал ее на вкус, проглатывал, морщился, будто наелся кислого. Потом в помощь пошла бумага, на которой он принялся что-то энергично чертить, писать и зачеркивать. Бумагу затем скомкал и поджег в большой медной пепельнице.
– В общем, так, Комод… – оборвал он тишину, нарушаемую лишь сдавленным Пашиным дыханием и скрипом карандашного грифеля по бумаге. – Действуем уже на этой неделе.
– Но!
Паша нервно сглотнул и взглянул на хозяина с обидой. Операция была сырой, неподготовленной, неужели не понятно? Могут случиться проколы. И…
– Я сказал – на этой неделе! А завтра мы ее уволим.
– Марину?
– Да. И еще половину сотрудников потом под шумок. Изобразим страшное потрясение. Финансовую депрессию. А? Как тебе?
Паша счел за благо промолчать. Он пока ничего не понимал.
– Короче, повыгоняем всех к чертовой матери. Оставим самых верных. С ними потом расплатимся, как надо. Балласт – за ворота.
– Я не понял, вы бизнес сворачиваете, что ли? – Паша сунул руки в задние карманы темных джинсов. Улыбнулся. – Это хорошо.
Ему давно не нравилось то, чем занимался его хозяин. Неприбыльно как-то, хлопотно. Многое непонятно. Обучаться Паша, как и его хозяин, не хотел. Серые схемы – это да, это его. А работа по-честному – утомительна и бесперспективна.
Последнее слово он выучил не так давно, оно ему очень понравилось, он долго пробовал его выговаривать без запинок. Сейчас выходило, просто от зубов отскакивало.
– Бизнес сворачиваю, Паша. И уеду куда-нибудь. Вернее, улечу.
– Надолго? – заворочал Комод шеей.
Его взгляд уперся в пол. Дыхание сбилось.
– Не боись, ты со мной, – хмыкнул Даниил Сергеев, разгадав его страхи. – Куда же я без тебя!
Паша засопел, подавил слова благодарности. Не умел он их говорить. Всегда выходило нескладно, неубедительно. Лучше молчать, чем вякать коряво.
– В общем, Паша, ты понял – запускай машину. На этой неделе все делаем. Завтра всех увольняем к чертовой матери. А через пару месяцев нас с тобой уже тут не будет. Дом я давно выставил на продажу. И квартиры все тоже. Деньги вывел. Действуем…
Глава 5
Ко вторнику ему стало много лучше. Боль в горле прошла, кашель исчез. О недавней простуде напоминал лишь заложенный нос и гнусавый голос. Ева постаралась – вылечила. Скармливала ему лекарства, которые принесла, все выходные. Ставила банки, хотя он и ежился, и стонал, и пытался отказаться.
– Поверь мне, Минаков, это лучшее, что придумало человечество от простуды. Помню, в детстве я постоянно, как божья коровка, ходила.
– А что, лекарств не было?
Вопрос был из запретных. Он брякнул и понял, что зря. Поздно понял.
Ева сразу закрылась, молчала долго, передвигаясь тенью по его квартире. И вдруг обронила тихо:
– Не было, Егорка, ни лекарств, ни хлеба. Для нас не было. Для приемных детей.
И снова тишина. И он больше не осмелился расспрашивать Еву о ее детстве. Решил, что сам отыщет информацию. Выйдет на работу в понедельник и все найдет. И человека, который напомнил ей о жутких годах, проведенных в приемной семье, найдет непременно. Из-под земли достанет, если это для нее так важно.
Она спала в соседней комнате так тихо, что в какой-то момент он засомневался, а там она, не ушла?
На цыпочках подкрадывался к запертой двери в гостиную, прислушивался. Не угадывал ее присутствия. Крался в прихожую. И с облегчением выдыхал: ее сумочка по-прежнему валялась на полу под вешалкой. А кроссовки с затянутыми шнурками стояли у порога нос к носу.
В воскресенье Ева за него бежала эстафету и, конечно же, пришла первой. Участники другой команды ворчали, косились на нее и пытались опротестовать результат. Не вышло. Нигде не было прописано, что участник соревнования не может взять самоотвод и выставить за себя кого-то. Даже в самый последний момент перед забегом.
Ева победила. Ева снова победила. Как победила несколько месяцев назад, когда влиятельный папаша одного мерзавца пытался посадить ее за решетку за превышение должностных полномочий. Как тот ни бился, как ни надрывался в праведном гневе, состава преступления в ее действиях не обнаружила ни одна комиссия. Но ее все равно уволили. А зря. Лучшего опера Егор ни разу не встретил за свои десять лет службы.
Семь из десяти преступлений Еве удавалось раскрывать по горячим следам. Был у нее какой-то природный, почти звериный нюх, который она скромно называла интуицией. Но интуицией и Егор не был обделен, а у него так не выходило. Он не мог с ходу, выйдя из подъезда, где было совершено преступление, сразу повернуть налево, потом еще трижды свернуть, дойти до мусорных ящиков или неприметной урны и найти там орудие убийства.