Чтение онлайн

13

ДАНИ

— Ты наказана. На неделю, — заявляет мама, тыча пальцем в кухонный стол и глядя на меня сверху вниз поверх очков для чтения. Она выглядит как идеальный образ директора, ругающего ученика за то, что тот ушел за пределы кампуса и нарушил правила.

— Ты не можешь быть серьезной, — возражаю я. — Господи, мне девятнадцать.

Мои родители были так разгневаны на меня, когда я вернулась домой вчера поздно вечером, что отправили меня в мою комнату, не поговорив со мной. Затяжная угроза «мы разберемся с тобой утром» висела надо мной всю ночь, не давая мне уснуть до раннего утра, хотя я знала, что сегодня мне на занятия.

— Ну, может быть, если бы ты вела себя как взрослая, мы могли бы и относиться к тебе как ка взрослой. Но пока ты живешь под этой крышей, ты следуешь нашим правилам, — вмешивается папа с грозным выражением лица, когда он парит за сиденьем моей матери.

Глубокие круги обрамляют его голубые глаза, напоминая мне, что он, вероятно, сейчас находится в состоянии огромного стресса на работе. И я не помогаю. Ненавижу видеть его таким расстроенным. И гильдия тяготит меня, поскольку я отчетливо вспоминаю, какое разрушительное воздействие я могу оказать на здоровье моего отца.

Бен всегда был бунтарем, преждевременно добавив седину отцу из-за своих безрассудных трюков. Самый последний случай — когда папарацци удалось сфотографировать его, нюхающего кокаин на ночной домашней вечеринке какого-то ребенка из трастового фонда, что чуть не убило моего отца.

Папа пережил серьезный эпизод, когда эта история попала на первую полосу. Он попал в больницу с сильным учащенным сердцебиением, граничащим с панической атакой. И тогда врач сказал ему, что, если он не будет более активно справляться со стрессом, у него может случиться сердечный приступ.

Даже Бен приложил значительные усилия, чтобы добиться большего после этого. Но, как всегда говорит мой брат, я хороший ребенок. Та, о которой моим родителям не придется беспокоиться. И это делает мою вину еще более удушающей, когда я думаю о том, к чему может привести мой бунт.

Тем не менее, разочарование накатывает во мне после того, как я пришла домой и обнаружила, что заперта в той же стеклянной клетке, где меня всегда держали родители.

— Ты не можешь покидать город, не сообщив нам, куда ты направляешься, с кем собираешься и когда планируешь вернуться. — Мы очень волновались! — Ругается мама.

— Это несправедливо. Я написала тебе, где я была, — возразила я, ссутулившись в кресле и скрестив руки на груди.

— Да, через несколько часов после того, как ты закатила ту небольшую истерику и выбежала из дома, — парирует она. — Кстати о текстовых сообщениях, отдай свой телефон.

— Что?

Мама протягивает руку вперед ладонью, молча требуя, чтобы я передала телефон.

— Твой телефон. Отдай мне. Никаких сообщений, никаких посещений друзей, никаких поездок в парки. Ты только можешь ходить на занятия и сразу возвращаться домой. На следующей неделе тебе лучше быть именно там, где мы ожидаем, что ты всегда будешь находиться. А если ты проверишь меня в этом, помоги мне Бог, я запру тебя в твоей комнате на месяц.

— Мама! — Возражаю я, резко выпрямляясь на стуле. — Папа, ты не можешь думать, что это разумно.

Но когда я смотрю на его измученное лицо, я обнаруживаю, что мое сопротивление рушится. Потому что, как бы я ни ненавидела ограничения своей жизни, я не хочу быть причиной того, что мой отец снова окажется в больнице. Какими бы нелепыми ни были его правила, я знаю, как сильно он меня любит. Отчасти поэтому он так много напрягается.

— Даниэль, послушай свою мать, — категорически приказывает он, его губы образуют неумолимую прямую линию.

Гневные слезы жгут мои глаза, когда я смотрю на родителей. Против их единого фронта у меня нет шансов. И я знаю, что дальнейшее продвижение может закончиться разрушительными последствиями. Засунув руку в задний карман, я выдергиваю телефон и шлепаю его маме в ладонь.

— Вот, счастлива? — Рычу я. — Теперь я не смогу испортить твой идеальный семейный имидж. — Я знаю, что несправедлива, и их беспокоит не только наш общественный имидж. Но сейчас я так зла, что едва вижу ясно. Отодвигая стул, я поднимаюсь из-за кухонного стола, так и не прикоснувшись к завтраку.

— Дани! — Моя мама охает, потрясенная моим поведением.

Но мне все равно. После одного из лучших выходных в моей жизни, проведенных с Ефремом, в которого я влюбляюсь все сильнее каждую минуту, я вернулась в реальность. И эта удушающая жизнь, которую я так долго терпела, вдруг кажется еще более удушающей.

Схватив с пола рюкзак, я бегу к входной двери.

Картина кажется слишком знакомой, когда я сбегаю по ступенькам своего дома, не сказав ни слова охраннику, а он смотрит, как я ухожу, тоже не сказав ни слова. Только на этот раз я резко поворачиваю направо, в сторону метро и школы.

***

Дни становятся мучительно медленными без моей свободы и возможности наполнить их тем, чем мне нравится заниматься вне школы. Вместо этого у меня достаточно времени, чтобы потеряться в спирали темных возможностей. Я постоянно думаю об Ефреме, ловя краткие моменты отсрочки от своих страданий, когда в моей голове вспыхивают пикантные моменты времени, которое мы провели вместе.

Разбираясь с фотобумагой в темной комнате Школы искусств Челси, я изучаю изображение Ефрема, которое решила напечатать для одного из своих школьных проектов. От одного только взгляда в его напряженные глаза, электрические, даже если они изображены в черно-белом режиме, у меня учащается пульс.

Это его фотография, которую я сделала в поместье Петра на севере штата, как раз перед тем, как Ефрем лишил меня девственности. Это снимок его мощного мужественного лица, светлые волосы падают на голубые глаза, губы почти кривятся от удовольствия, услышав нашу поддразнивающую шутку. Но здесь кроется более глубокое собственничество, которого я в тот момент не заметила. И в этом выражении я вижу все то опасное соблазнительное, греховное влечение, которое тянет меня к нему, как мотылька к пламени.