Чтение онлайн

Депутаты Второй, Третьей и Четвертой Дум не жаловали Распутина (к тому времени о Григории Ефимовиче в России не знал разве что ленивый), поскольку он при каждом удобном случае — и устно, и в газетах, которые печатали его многочисленные интервью, — характеризовал депутатов не иначе как говорунами и с точностью почти до месяца указывал, когда та или иная Дума будет распущена. А председателю Второй Госдумы Федору Головину он предрек мученическую смерть, «когда брат пойдет на брата». (Головина, оставшегося в Советской России, поглотила волна репрессий конца тридцатых годов.)

Столкновения думцев с императором и премьер-министром вызывали у Распутина раздражение:

— Не трать ты силы, папа, не трать. Ты их переживешь, правду говорю.

(Последнее заседание последней Государственной думы произошло в конце февраля 1917-го. После образования Временного правительства надобность в Думе отпала, так как вопрос о власти был решен.)

— Они, как пауки, друг друга топчут, — заметил Григорий Ефимович, послушав стенограммы баталий, развернувшихся в Таврическом дворце вокруг аграрного закона, принятого летом 1910 года. — А того не знают, что мужик-то его не поймет, кровь пускать будет, но своих кусков не отдаст, чего бы ему ни сулили.

И зря они мужика травят, — сокрушался Распутин, — то в общину его, бедолагу, гонят, то из общины. Прости, Господи… Да пусть Ванька-то наш сам решит, чего он хочет. А то ведь сметет он все на своей дороженьке: и правого и виноватого… Аль мало он усадеб пожег, голов поотрывал, мало?

Председатель Четвертой — последней — Государственной думы Михаил Владимирович Родзянко считал Распутина своим личным врагом и делал все, чтобы не допустить Григория Ефимовича к царской семье, к императору.

— Дурак, — произнес, усмехаясь, Распутин, — о себе бы подумал. Не любят же его, ох не любят… Лучше бы о старости своей подумал, деньжат на черный день подзаработал. Ведь умрет без гроша в кармане…

(Родзянко умрет в эмиграции, в страшной бедности, подвергаемый нападкам и усмешкам левых и правых, монархистов и социалистов. Кто помнит сейчас о Родзянко?)

Квартиру Распутина, расположенную в доме 64 по улице Гороховой (почти в центре Петербурга), посещали не только дамы бальзаковского возраста, стремившиеся хотя бы прикоснуться к старцу или услышать его речь, но и государственные мужи, «отягощенные думой о делах наиважнейших»… Политики и сановники всевозможных рангов заезжали к нему не без скрытого интереса и умысла: одни — чтобы уяснить для себя, что есть распутинский феномен, вторые — с желанием постараться свести Распутина как влиятельную силу на нет, третьи — стремясь заполучить старца в качестве своего союзника, четвертые — рассчитывая, видимо, в мемуарах своих на старости лет упомянуть сей случай в назидание потомкам…

Беседы хозяина и гостей — ожидаемых с нетерпением и нежданных — затягивались порой далеко за полночь. Говорили обо всем — о большой политике, об императорской фамилии или о житейских проблемах, о болезнях детей или о ценах на хлеб, вспоминали старые времена или обсуждали последние выборы в Государственную думу. К концу беседы Распутин мог неожиданно огорошить собеседника «милым» (по его же выражению) предсказанием судьбы.

Павел Николаевич Милюков — лицо как у моржа, седая щетинка усов, колючий взгляд — не воспринимал Распутина всерьез и, лишь поддавшись уговорам своего думского коллеги, решил взглянуть на столичную знаменитость и удостоить своим визитом старца. Всю пятнадцатиминутную аудиенцию, просидев в углу большой комнаты, Павел Николаевич не проронил ни слова, бросая скептические взгляды в сторону Григория Ефимовича и его собеседников.

Распутин в долгу не остался:

— Смелый ты человек, Паша… Смелый и крепкий. Не из Сибири, случаем, а? Жить тебе до второго пришествия… Поверь… Но детям твоим отвечать за грехи твои… Поверь… Бог тебя сохрани. Аминь.

Милюков, скривив в ухмылке пухлые губы, не прощаясь, по-английски, вышел.

Сын Милюкова Сергей сгинул в окопах первой мировой войны. Дочь Наталья — его любимица, оставшись из-за больного мужа в большевистской России, сгорела от тифа, едва перешагнув двадцатилетний рубеж. Лишь старший сын, Николай, пережил отца, отдав ему последний сыновний долг, захоронив прах Павла Николаевича в семейном склепе.

Василий Витальевич Шульгин, человек храбрый и честный, но не без фантастический замашек, решив оградить Распутина от влияния «темных сил», заявился к Григорию Ефимовичу с утра пораньше и, вытянув из-под подклада своего модного макинтоша десятка полтора листов — план спасения России, изготовился произнести политический спич. Но Распутин остановил его своим характерным жестом: ладонью вперед, как бы «защищаясь» от своего собеседника:

— Милай, ты не шуми. Мы люди темные, политике не обучены. Но и о Расее тоже радеем.

Шульгин поперхнулся: старец как будто читал его мысли.

— Молчи, милай, молчи, — повторил Распутин. — Вот, чайку испей с вареньицем. Доброе оно, брусничное. Баба моя, жонка, значит, собирала.

Шульгин, опешивший от столь неожиданной встречи — ну как же, златоуста отвергли, — послушно принял поданный прислугой граненый стакан, уютно уместившийся в тяжелом серебряном подстаканнике.

— Вот вы, господа столичные, — отхлебнув кипятка, продолжил свой монолог Распутин, — все знаете, все умеете. (Шульгин отрицательно покачал головой.) Не спорь!.. Одного только не знаете, что ждет мужика, не можете предсказать, чем обернутся для него ваши шахер-махеры.

Секунда молчания.

— Да что мужик! Вы, молодцы, о себе-то ничего не знаете! Вот ты… (Шульгин напрягся.) Как, говоришь, тебя зовут? Василий Витальевич… Хорошо… Вижу, Вася, что по делам тебе и воздастся. Жизнь твоя, что горный ручей, течь будет извилисто: меж камней и корней. Испытаешь много, много найдешь, но и потеряешь немало. Отцовской избы долго не увидишь, силой вернут тебя на родную сторонку, здесь и умрешь. Будут имя твое всуе вспоминать, но… зерна от плевел все же отделят, и вернется к тебе все утраченное.

Шульгин, забыв про чай и свои «прожекты», вперившись взглядом в Распутина, не смел произнести ни слова.

Шульгин прожил девяносто восемь лет (своеобразный рекорд для российских политиков), но до конца дней своих сохранил ясность ума. На его долю пришлось столько событий, что хватило бы на несколько приключенческих романов. Он принял документ об отречении императора от престола, хлебнул лиха в годы гражданской войны, эмигрировав, тайно посетил большевистскую Россию и выпустил несколько книг о своих нелегальных путешествиях. В 1945 году чекисты арестовали его, уже достаточно пожилого человека, в Югославии и на долгие десять лет отправили «валить лес» в мордовские лагеря. Остаток дней своих он посвятил мемуарам, но воспоминания его были опубликованы лишь через два десятка лет после смерти.