Чтение онлайн

О, всё она поняла! Это и был его совет. Он отсылал её к Меншикову, лечь под Меншикова! Посылал, как девку!.. Или незачем обижаться? Или правда это была, и мать её, ныне императрица, отлежала своё и под Меншиковым, и под Боуром и Шереметевым, и даже и под телегою с простым солдатом-мужиком... И не бывает иначе! Не дашь — не получишь!..

Но только не Меншиков! Только не Меншиков, страшный, жуткий, без чести и совести... Только не Меншиков!..

А если... Разве она не молода, разве не хороша? А если это сейчас — судьба?! И в этом даже и есть что-то — отдаться мужчине за его ум, за его достоинства... И тогда он уже не сможет отказать ей...

— Я обращаюсь к вам, — сказала.

И упала тишина.

И вдруг он сел на стул верхом и легонько забарабанил костяшками крепких пальцев по спинке стула, твёрдой, крупно резной. И оглядывал Анну.

И щурился, будто взвешивал, а насколько рисково... И хотелось — и кололось...

— Больно ты горяча, тороплива больно... — проговорил доброжелательно, почти ласково...

Она бы отдалась ему тотчас, немедля ни мгновения, за одно лишь обещание помочь! Она хотела, горела, она сама хотела. Она бы — ему — безо всякого его обещания!..

И, должно быть, он что-то такое понял в ней. Понял степень её горячности, нетерпеливости. Нет, на неё нельзя было ставить!..

— Нет! — хрипло и отчуждённо. — Нет, не ко мне. Я не могу...

Она поднялась, пряменькая, тонкая и стройная, и вышла из кабинета.

В карете, на пути домой, всё думала: а не рано ли она убежала, не слишком ли быстро?.. Она чувствовала... Велела поворотить карету назад... Это и решило всё!..

Он в кабинете своём всё не принимался за работу. Тоже думал. А не напрасно ли он ей отказал? Не слишком ли скоро и решительно?..

И тут вдруг доложили, что она воротилась. И он понял всю меру её горячности, нетерпеливости, странности. И — отказал окончательно. Велел: пусть скажут ей, что его нет дома!..

А её день продолжался. Она возвратилась к себе в отупении полнейшем. Жизнь будто кончилась и в то же самое время продолжалась. Она вдруг показалась сама себе похожею на какие-то странные часы: в их красивом золотом корпусе нет механизма, они уже не могут мерить время, а стрелки почему-то движутся, вращаются безо всякого смысла... Зачем?..

Надобно было лечь, уткнуться лицом в подушку, в атласную наволоку, и забыться, забыться...

Но уже в передней встретила её мадам д’Онуа, и гримасничала, и ужималась, и подымала наведённые брови; и наконец шепнула, что герцог гневается...

Анна посмотрела холодно. Остановилась равнодушно, прислонилась к перилам лестницы...

Герцог, Фридрих... Он один способен на безумства во имя её красоты, её молодости, её очарования. Но зачем они ей, эти его безумства? Зачем они ей? Ведь он, её худенький, сероглазый, ведь он всего лишь ничтожество!.. О, как счастлива была мать! Как счастлива Марфа Ивановна! Их мужья — мужчины!.. А она? Сама себя наказала? Радетельница о благе государства! Как она глупа! Как прав Андрей Иванович в своём отношении к ней!..

Узнала шаги герцога... Но разве она не любит его?.. Пусть он утешит, пусть утешит!..

Но он утешать не собирался. Церемонно и жёстко предложил ей руку, она оперлась. Таким она ещё не видела его. Проснулось любопытство...

А странно, откуда в ней это холодное любопытство?..

В спальне он объявил ей, что с дороги послал слугу — узнать о её здоровье.

— Да, мне сделалось лучше, я приказала заложить карету...

— Настолько лучше, чтобы ехать к Остерману?

Ну конечно, ему уже известно. Не Бог весть какая потайность!..

— Что дурного в подобном визите?

— Что дурного? Да всё! Вы компрометируете меня. Толкуют, будто ради денег вы готовы на всё! Он выгнал Вас, мне ведомо! Он посмел выгнать Вас!.. Почему, почему Вы не посоветовались со мною?..

Анна мгновенно представила себе, как советуется со своим худеньким, сероглазым мальчиком, предлагать ли ей себя в любовницы Андрей Иванычу или не предлагать... Захохотала судорожно и звонко...

Прежде он никогда не слыхал, не видал, чтобы она так смеялась... Он молчал тревожно. И она поняла вдруг из этого его тревожного молчания, что обретается она сейчас не в нормальном состоянии. Но остановиться, перестать смеяться не могла.

Он затряс колокольчиком, приказал воды. Сам налил из графина в полоскательную чашку. Она поднесла чашку к губам, но ещё минуты четыре хохотала. Затем начала послушно пить...

Он взял у неё пустую чашку. После привлёк её к себе. Она была в ознобе, долго отогревалась, приходила в себя в его объятиях, теперь пугливых каких-то...

— Аннушка, — шептал, — уедем!..

— Ни за что! — отвечала, дрожа...

Уехать? Бежать? Ни за что! Она горделиво осушит эту горькую чашу унижений! Горделиво, до самого донышка...

Но горделиво и величаво — не выходило. Бес какой-то, бешеное что-то (от матери?) пробудилось опасно в её натуре. А где же дремало прежде, в каком потаённом уголке души свернулось тихо, по-кошачьи? Но теперь пробудилось. И огоньки в её чёрных глазах были уже не огоньки безоглядного детского озорства, но бешеные вспышки, неведомо что сулящие, пугающие её саму...

Герцог исподволь начал готовить отъезд в Киль, на родину. Эти приготовления надо было держать, хранить в тайне от Анны. Но когда всё будет готово и он скажет ей... Сейчас он боялся думать об этом моменте... А если она откажется ехать?.. Позор, стыд! Но её ничто не остановит. Она, пожалуй, откажется при всех. Она — дочь своего отца, отец её с плотниками и шкиперами братался на верфях голландских, и не смущался нимало.

Из Киля начали являться посланцы, но Анна не обращала внимания, её не занимали мужнины дела. Она вдруг бросилась очертя голову в этот вихрь балов, приёмов, танцев. Ездила на охоту с Лизетой и Бишофом. Карл-Август, епископ Любекский, хотя и был духовным лицом, однако герцогу казался крайне легкомысленным и даже и безнравственным. Императрица всё была нездорова. Елизавет Петровна беспрепятственно проводила время со своим женихом, покамест Меншиков решал вопросы брачного будущего контракта.