Гром победы
Шрифт:
— Не понимаю...
— Повторяю: я получаю то же, что и он!
— Взгляните на эту нищенскую обстановку! Посмотрите на салфетки, в трактирах постыдятся подать такие салфетки! Будучи герцогиней Курляндской, Анна Иоанновна писала моей матушке слёзные письма, умоляла выслать серебряные ложки и денег на увеличение жалованья пажам, она всегда любила жить широко... Но я не унижусь до того, чтобы клянчить денежную подачку на салфетки!
— У Вас пятьдесят тысяч дохода, Вам отпускается порядочная сумма из казны.
— Пятьдесят? Сорок!
— Но уже есть приказ об увеличении дачи из казны. Поэтому — пятьдесят.
— Вы ошиблись в подсчётах, светлейший! Восемьдесят.
— У Вашей матушки, в бытность её уже императрицей, не было такого штата прислуги, каким располагаете Вы — цесаревна...
— Восемьдесят.
— Подумайте о народе, Ваше высочество! Деньги не падают с неба, деньги выколачиваются из русских мужицких спин!
— Так пусть эти несчастные деньги выколачиваются для меня, а не для Вас!
— Но я получаю...
— Да, то самое, — бросила небрежно. — И — восемьдесят, светлейший!..
Бирон полагал цесаревну опасной, но не настолько. При дворе толковали о ней почти открыто как о несравненной любовнице, и ему очень желалось отведать её благосклонности. Кроме того, подобная благосклонность, оказанная ему, предоставляла ему возможность следить за Елизавет Петровной более пристально.
Однако ничего не замечалось. Андрей Иванович пытался заговорить шведам зубы. Людовик XV поддерживал Швецию. Де Шетарди несомненно видался с Лизетой, но французские деньги на оплату очередного российского заговора не поступали, нет.
В 1735 году при Петербургской Академии наук открылся первый в России государственный ботанический сад. Академию наук возглавлял Шумахер...
Но всё в конце концов приедается. Игра в эту «пощёчину русской национальной чести» также помаленьку приелась, и прежде всего — самой Лизете. Она была умна и привыкла сохранять разумность даже в крайностях и увлечениях. А цель, столь желанная, всё ещё оставалась далека. Бирон в постели был отвратительно скучен... «Конюх! — думала она в раздражении. — Настоящий конюх! Только монструозная Анна способна любить такого... такого!..» Но, увы, иной раз приходится отдаваться мужчинам из причин самых простых и прозаических, а именно: деньги и необходимость обезопасить себя. Она понимала и чувствовала, что теперь, сблизившись с ней, Бирон может видеть гораздо менее, нежели когда он следил за ней как бы издалека.
Здоровье императрицы ухудшалось. Надежды на возможность смуты и смятения тотчас по её смерти не было никакой. Наследница была объявлена загодя.
Наследница?.. Худенькая сумрачная девочка, тень в тесных и шумных покоях своей матери Екатерины Мекленбургской. Маленькая «внучка Аннушка», любимица бабушки Прасковьи. Дочь, не знавшая отца; Екатерина Ивановна, оставив мужа, привезла её, двухлетнюю, в Россию, в деревянный дворец Прасковьи Фёдоровны. Карл-Леопольд, герцог, вскоре скончался. Маленькая принцесса никогда не бывала нигде, кроме России, родным её языком был русский язык её бабушки и матери; кроме того, её обучили по уже привычной системе образования французскому и немецкому. Де Шетарди полагал, что слухи о «немке на престоле всероссийском» следует всячески распространять.
— Ободритесь, Ваше высочество, время, кажется, начинает впрямую работать на Вас!..
Время? В тридцать лет? Но Анна Иоанновна сделалась императрицей в тридцать семь, и всё ещё царствует... Царствует? Отёчная, жёлтая, почти прикованная к постели...
Но теперь главное внимание следовало обратить на принцессу Анну. Замкнутая, хмурая, угрюмый ребёнок, она никогда не нравилась тётке-императрице. Русская девочка по воспитанию и материнским корням, она звалась в бумагах то «Карловной», то «Леопольдовной», по имени отца, герцога Карла-Леопольда, которого не помнила ведь и вовсе. И всё это надобно было принимать к сведению. Тётка поспешила устроить её брак с Антоном-Ульрихом Брауншвейгским и ждала появления их ребёнка с нетерпением истинной матери или свекрови. И тут грянуло новое решение, первоначально сильно повредившее делу Елизавет Петровны. Едва появившись на свет, младенец Иван Антонович провозглашён был истинным наследником императрицы. Мать его, принцесса Анна Леопольдовна, объявлялась правительницей-регентшей до его совершеннолетия. Супруг её, Антон-Ульрих, оставался при всероссийском престоле всего лишь супругом правительницы, не более того. Лизета осознавала все несуразности, странности и — самое важное — всё упрямство устойчивых мнений и суждений. Согласно одному из подобных мнений, крохотный Иван Антонович был самым что ни на есть русским престолонаследником, он был рождён в России, родители его как бы терялись в тени своего царственного младенца. И это для Елизавет Петровны вовсе не было хорошо. Хорош был только его чрезмерно юный возраст. А если его родители всё же так и не скомпрометируют себя основательно до наступления его совершенных лет?..
Но всё было объявлено, решено; никакого смятения не предвиделось, Анна Иоанновна доживала последние дни свои...
Гвардеец, стоявший на часах у покоев императрицы, внезапно увидел, как она явилась в коридоре, высокорослая, в наброшенной на плечи мантии. Трепетание свечных огоньков в настенном подсвечнике озарило вдруг её тёмное мужеподобное лицо, тёмная тень легла на подбородок и шею, словно борода... Власы императрицы были распущены, на голове — корона... Двигалась она медленно и величественно... Гвардеец замер... Когда огромная фигура поравнялась с ним, он в ужасе заметил, как просвечивает сквозь неё стена... подсвечник... огоньки... Плотно прикрыл рот ладонью, чудом удержался от крика... Призрак прошествовал в самый конец коридора, где не было двери, и тотчас исчез, растворился в темноте...
Гвардеец доложил по начальству. Пришли наблюдать. На другую ночь призрак явился вновь.
Явление живого ещё правителя в призрачном виде означало лишь одно — его самую скорую, несомненную смерть!
Лизета не обсуждала это страшное жуткое явление с де Шетарди, он бы не понял, сыронизировал бы, посмеялся... Нет, она рассказала другому человеку, который был близок с нею вот уже некоторое время и чья близость поддерживала её...
...Выстаивать церковные службы, поститься, причащаться — это было в её жизни такое же неотменимое, как танцы, французский язык, шёлковые платья и мужчины в её постели. Но то всё было — просто жизнь, какова она есть; а церковь и всё связанное с церковью — было очищение и возвышение. Периодически очищаться и возноситься, возвышаться духовно — это была Одна из потребностей её пылкой натуры...
Так же, как и покойная сестра её Анна Петровна, Елизавет была пристрастна к музыке. Но если Аннушку более привлекало звучание инструментов, то Елизавет любила переливчатые звуки человеческих голосов. Истинной её страстью было пение церковное. Но голоса придворных певчих и всегда бывали хороши, об этом радели все государи, сыскивали по их указам хорошие голоса, свозили с разных концов российской земли.
Елизавет Петровна крестилась и кланялась истово. Голоса певчих поднимались, поднимались... Ощущение чистой высоты уже охватывало душу... И отрешалась душа... И внезапно вплыл в эту уже отрешённость мерный, нежный и сильный мужской голос... на клиросе... направо... Скоромный голос... выводил слова песнопения, а будто звал не к очищению и покаянию, такому желанному, а в неведомые края, где всё кругом дышит роскошью цветения, где возможно забываться в любви... Она хмурилась и сердилась на себя за то, что не могла всерьёз рассердиться на этот голос... И крестилась, и кланялась всё истовее...