Чтение онлайн

Я накладываю маленькие, ровные завитки пены на заднее стекло и не тороплюсь отвечать. Наконец, выдаю фразу, которую она так ждёт:

— Но в комнате для гостей живёт папа.

Она пожимает плечами.

— Подумаешь. Не навечно же он там обосновался.

На это я ничего не возражаю — а зачем? Ведь у нашего папы в том, что касается ночлега, целый набор вариантов: он может, например, вернуться в свою прежнюю спальню и делить её с мамой; или он может переехать жить в другое место; может, в конце концов, разбить палатку на заднем дворе — словом, колесо рулетки всё ещё вращается, и неизвестно, какой цвет — красный или чёрный — выпадет нашему папе, упокой Господи его душу.

— Даже если бы мы отдали им свою гостевую, — рассуждаю я, — неужели ты думаешь, что наши родители позволят твоему бойфренду жить с тобой под одной крышей?

— Они не ретрограды какие-нибудь, — парирует Бронте, — а кроме того, мы сексуально неактивны, чтобы ты знал, спасибо всем большое.

Я ухмыляюсь.

— Это ты сейчас так говоришь.

Она швыряет в меня мокрой губкой. Я уклоняюсь, и губка шмякается о почтовый ящик.

— А, забудь, — сердито ворчит она. — Я ничего не говорила. Всё равно идея глупая.

Но она ошибается. Я вспоминаю тот день, когда мы играли в баскетбол. Как отлично мы с папой чувствовали себя — словно прежняя, сплочённая семья! И Брю в неё неплохо вписывался. Может, нашей рулетке вовсе не обязательно выбирать между чёрным и красным? Ведь есть ещё и чудесное зелёное двойное зеро...

Я подбираю упавшую губку и отдаю её сестре.

— Значит, так, — говорю. — Это предложение должно исходить от меня, потому что если они услышат это от тебя, то — ретрограды, там, не ретрограды — они просто поп'aдают в обморок.

— Нет, забудь; мама с папой и так как кошка с собакой, им только ещё двух проблемных детей в доме не хватает.

Снова ухмыляюсь.

— Ты хочешь сказать — четырёх?

Она передразнивает мою ухмылку, страшно оскалив зубы, однако губками больше не швыряется; наверно, находит меня недостойным мокрой мыльной губки.

— Если уж на то пошло, то шестерых, — говорит она. — Считая мамулю и папулю.

Я обдаю машину водой из шланга, смываю пену и протягиваю Бронте полотенце — пусть вытирает.

— Предоставь переговоры мне, — заявляю я.

Я не очень часто морочу голову предкам, но уж если берусь за дело — мне равных нет.

Папа сидит у себя в гостевой и проверяет сочинения по Эмерсону [21] . Мамы нет —наверно, гуляет со своим ивоком [22] . Родители редко бывают дома одновременно — если не считать вечеров. Первое, что я замечаю, входя в комнату — это чемоданы. Две штуки. Перекочевали сюда из подвала. Пара небольших, снабжённых колёсами чемоданов, сделанных из сверхпрочного и лёгкого серого пластика. Его и пуля не пробьёт — отскочит, а содержимое останется целёхоньким.

Чемоданы пока пусты, но всё равно — зрелище зловещее. Стоят в углу, поджидают того дня, того часа, той минуты, когда папа решит воспользоваться ими и съехать от нас. Стараюсь не думать об этом.

Подхожу к отцу и спрашиваю:

— Проверяешь работы аспирантов?

— Да, — отвечает он, — хотя когда читаешь эти шедевры, можно подумать, что их писали полные недоумки.

Присматриваюсь и замечаю, что всё пространство между строчками заполнено замечаниями, написанными аккуратным папиным почерком. Из его правок можно было бы составить по второму сочинению.

— Трудотерапия, — киваю я.

— Прости, не улавливаю.

— Ты заполняешь всё своё время работой, лишь бы не думать о том, что происходит между тобой и мамой. Я понимаю.

Он трёт лоб, как будто у него болит голова.

— Ты что-то хотел, Теннисон?

Я поднимаю какое-то сочинение и старательно делаю вид, будто читаю его. Потом произношу:

— Всё в мире относительно. Я хочу сказать: положение в нашей семье — это цветочки по сравнению с тем, что случилось с Брюстером Ролинсом. Вернее, с тем, что с ним происходит сейчас.

Папа продолжает пачкать красными чернилами работы своих студентов.

— Да, иногда собственные невзгоды кажутся пустяком на фоне чужих несчастий.

— Бронте совсем разбита.

Наконец, папа откладывает работу, которую правит, в сторону.

— Они всё ещё встречаются?

Ну и ну, он, оказывается, не знает, что они по-прежнему вместе! Впрочем, в эти дни меня, наверное, уже ничто не должно удивлять. Не тратя времени даром на попытки выяснить, сколько ему известно, я выкладываю последние новости: что у Брю и Коди нет родственников и что ошибка, совершённая мистером Гортоном в молодости, похерила все шансы семьи Гортонов на опеку над несчастными братьями. Про способности Брюстера молчок — я же не идиот.

Когда сага о злоключениях Брю и Коди окончена, папа бросает на меня взгляд, в котором явственно сквозит подозрение — он догадывается, что последует дальше — и возвращается к своей работе.

— Очень жаль, что мы ничем не можем помочь, — роняет он.

— Вообще-то, можем.

— А я говорю — нет!

Ничего, всё нормально, я этого ожидал. Хочешь снести стену — не жалей тарана.

— У нас не то положение, чтобы принять их, — продолжает отец. — К тому же, наверняка другие захотят их взять, а если и нет, то о них прекрасно позаботится социальная служба.

— Ты и в самом деле в это веришь?

Папа вздыхает.

— Теннисон, ты что — совсем ничего не соображаешь? Не понимаешь, что сейчас не время для таких дел? Не видишь, что происходит между мной и вашей мамой?

— Я всё вижу и понимаю, — холодно возражаю я. — Гораздо больше, чем ты думаешь.

— Вот видишь, что значит приличный багаж знаний, — говорит отец. — Всё схватываешь на лету.

Услышав про багаж, бросаю взгляд на чемоданы — те стоят в углу, словно печальные надгробные камни.