Только начался сенозорник,Родился у мамы сын озорник,Озорной, горевой, неладный,Самый прошеный, самый негаданный.Как его судьба ни носила,Как его беда ни ломала,Обломала его насилуНа четыре вершка с малым.Что вершки ему, если тот расчет,Что вершки ему, что ему плакать,Если поприще его — на три поприщаДа с калужским немереным гаком,Если тропка его не хожена,Если яростный, непохожий он,Если он — молодой, бровастый(Чтой-то я в октябре захвастал).Так живу, а живу по-разному,По июлям рожденье праздную,В октябре на подушку рухну,Только сердце с размаху ухнет,Только сердце с размаху вспомнит,Как нерадостно, нелегко мне.Ты недаром родилась в зазимье,Холодком позванивает твое имя,Словно льдинки на губах порастаяли.Ты простая моя, — простая ли?Как судьба его ни ломала,Как ни мало любила милая,Да судьба обломала мало,А вот милая надломила.Сенозор — вся трава повыгорит.Она, зорька, слова все на «вы» говорит,Все на «вы», на «вы», а не скажет «ты»,Все слова новы, все слова пусты.Сенозорник, разор ты мой, месяц мой.Мне опять с больной головой домойПонурясь брести, повторять ее имяПо ненастью, по зазимью.27 октября 1940
ЛИСОНЬКА
Ослепительной рыжиныХодит лисонька у ручья,Рыжей искоркой тишиныБродит лисонька по ночам. Удивительна эта рыжь,По-французски краснеет — руж,Ржавый лист прошуршит — тишьМожжевельник потянет — глушь Есть в повадке ее леснойИ в окраске древних монетТак знакомое: блеснет блесной,И приглушенное: не мне. Ходит лисонька у ручья, Еле-еле звучит ручей.Только лисонька та — ничья,И убор ее рыжий ничей.Если сердит тебя намек,Ты, пожалуйста, извини —Он обидою весь намок,Он же еле-еле звенит.Ноябрь 1940
«Мне надоело басом говорить…»
Мне надоело басом говорить,Мне горло натирает медью голоса.А над Землей Полярная звезда горит,Как зайчик солнечный от Северного полюса.1940
ПИСЬМО
Жоре Лепскому
Вот и мы дожили,Вот и мы получаем весточкиВ изжеванных конвертахС треугольными штемпелями,Где сквозь запах армейской кожи,Сквозь бестолочьСлышно самое то,То самое,Как гудок за полями.Вот и ты, товарищ красноармеец музвзвода,Воду пьешь по утрам из заболоченных речек.А поля между нами,А леса между нами и воды.Человек ты мой,Человек ты мой,Дорогой ты мой человече!А поля между нами,А леса между нами.(Россия!Разметалась, раскинуласьПо ложбинам, по урочищам.Что мне звать тебя!Разве голосом ее осилишь,Если в ней, словно в памяти, словно в юности:Попадешь — не воротишься.)А зима между нами.(Зима ты моя,Словно матовая,Словно росшитая,На большак, большая, хрома ты,На проселочную горбата,А снега по тебе — громада,Сине-синие, запорошенные.)Я и писем тебе писать не научен.А твои читаю,Особенно те, что для женщины.Есть такое в них самое,Что ни выдумать, ни намучить,Словно что-то поверено,Потом потеряно,Потом обещано.(…А вы все трагической героиней,А снитесь девочкой-неспокойкой.А трубач «т ари-т ари-т а» трубит: «По койкам!»А ветра сухие на Западной Украине.)Я вот тоже любил одну сероглазницу,Слишком взрослую,Может быть, слишком строгую.А уеду и вспомню такой проказницей,Непутевой такой, такой недотрогою.Мы пройдем через это.Мы затопчем это, как окурки,Мы, лобастые мальчики невиданной революции.В десять лет мечтатели,В четырнадцать — поэты и урки.В двадцать пять —Внесенные в смертные реляции.(Мое поколение — это зубы сожми и работай,Мое поколение — это пулю прими и рухни.Если соли не хватит — хлеб намочи потом,Если марли не хватит — портянкой замотай тухлой.)Ты же сам понимаешь, я не умею бить в литавры,Мы же вместе мечтали, что пыль,Что ковыль, что криница.Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии (Ну, по Крыму по-русски),А шляемся по заграницам.И когда мне скомандует пуля «не торопиться»И последний выдохНа снегу воронку выжжет(Ты должен выжить,Я хочу, чтобы ты выжил),Ты прости мне тогда, что я не писал тебе писем.А за нами женщины наши,И годы наши босые,И стихи наши,И юность,И январские рассветы.А леса за нами,А поля за нами —Россия!И наверно, земшарная Республика Советов!Вот не вышло письма.Не вышло письма,Какое там!Но я напишу,Повинен.Ведь я понимаю,Трубач «т ари-т ари-т а» трубит: «По койкам!»И ветра сухие на Западной Украине.Декабрь 1940
«О чистая моя мечта…»
О чистая моя мечта,Какою ты оскоминой платилаЗа то, что правота моя — не та,И то, что выдумал, не воплотилось.Пройти по вечеру и обнаружить вдруг,Что фонари качаются, как идолы,И что листы кленовые вокруг,Как кисти рук отрубленных, раскиданы,Как чертовщиной древнею плелоОт медленно плывущих расстояний,Как двуедин, как обречен на сломИ, может быть, затем и постояненВесь ритуал тоски. О детство в легких зернышках росы, Пройди по лютикам подошвами босыми, Не повторись! Из множества Россий Я эту заповедь зову Россией. Тепло ты мое земное! Надо же так родиться. Ты слышишь: шумит за мною Горчайшая традиция.Конец 1940
«Нам лечь, где лечь…»
Нам лечь, где лечь,И там не встать, где лечь.…………………………………………И, задохнувшись «Интернационалом»,Упасть лицом на высохшие травы.И уж не встать, и не попасть в анналы,И даже близким славы не сыскать.Апрель 1941
«Однажды ночью в армянской сакле…»
Однажды ночью в армянской саклеПриснилась мне жена.Капли капали. Потом иссякли,Потом была тишина.И версты, долгие версты разлукиРучными легли у ног,И я с уважением потрогал руки,Которыми столько мог. А ты мне привиделась жилкой каждой, Каждым бликом в глазах, Такой, какою случилась однажды, Четыре года назад.И я подумал, что много напутал,А все-таки так прожил,Что ночи припомнишь, а ночи как будтоНа веки веков хороши.Пыхнешь папиросой — выплывут стены,Притушишь, пустив кольцо,—И снова тебе матерьяльная теменьНавалится на лицо.А счастье живет на пыльных дорогах,Хохочет в толпе ребят,Такое глазастое, такое строгое,Похожее на тебя. И мне наплевать, что давно пора бы Романтике моей умирать, А я живу по свистящей параболе, Как брошенный бумеранг.Чужая жизнь, чужое небо,Протяжный чужой дождь.Но где бы я не жил, но где бы я не был,Ты от меня не уйдешь. Так ночью однажды в армянской сакле Приснилась мне жена. Капли капали. Потом иссякли, Потом была тишина.1941
ПЕРВАЯ ТРЕТЬ
…В последних числах сентября…
Пушкин
…Треть пути за кормой,И борта поседели от пены…Из ранних стихов Владимира
Из романа в стихах
Глава I
…Современники садят сады.Воздух в комнаты! Окна настежь!Ты стоишь на пороге беды.За четыре шага от счастья…Из ранних стихов Владимира
1
В последних числах январяОн дописал свою поэму.Из дебрей вылезшая тема,Трактуя горе и моря,Любовь, разлуку, якоря,Ломала ноги о коряги.Едва ль он тему покорял,Скорее тема покоряла.Но, как бы ни было, она,Поэма то есть, стала пачкойЛистов исписанных.Финал, однако, ставящий задачи.В тот день он получил письмоВ тонах изысканно-любезных.Олег писал, что-де восьмойПроходит месяц,Что-де безднаСтихов, обид и новостей,Что нету поводов для злости,Что он сегодня ждет гостей,Когда желает сам быть гостем.
…3
Взбежав по лестнице на третий,Знакомый с стародавних пор,Он понял, что спокойно встретитТам предстоящий разговор.Что тут помочь, похоже, нечем,Но трудно было отвыкатьОт тех стихов и от дощечки:«Н. С. Заречин, адвокат».Отец Олега, адвокатом,Забыв в тринадцатом Уфу,Лысел, жил в меру небогато,Но с Цицероном на шкафу.Владимир позвонил, едва лиИмеет смысл живописать,Как друга блудного встречалиВ семье Заречиных, как мать,Мария Павловна, в пуховомПлатке, его целуя в лоб,Слезу смахнув, находит поводВвернуть словцо про Пенелоп.«Мы с Машей вас так ждали, милый…Как сердится Олег на мать.Я тридцать лет назад учила,Тебе меня не поправлять!»