Грусть не для тебя
Шрифт:
На перемене Итон сидел в одиночестве возле спортивного городка и что-то чертил на земле палочкой, а мы все бросали любопытные взгляды в его сторону. Остальные были слишком застенчивы для того, чтобы заговорить с новичком, но я взяла с собой Рейчел и Аннелизу, и мы втроем подошли к нему.
— Привет, Итон. Меня зовут Дарси. Это Рейчел, а это Аннелиза, — смело сказала я, указывая на своих робких подруг.
— Привет, — ответил Итон, искоса глядя на нас сквозь стекла своих огромных круглых очков.
— Ты ведь приехал издалека? — спросила я, переходя прямо к делу. Мне хотелось узнать все о его экзотическом прошлом.
— Нью-Йорк примерно в восьмистах милях отсюда. — Он четко произносил каждое слово, и слова звучали как-то уж очень аккуратно. Вовсе не так, по моему представлению, должен был говорить островитянин.
— Нью-Йорк? — Я смутилась. — Но миссис Биллон сказала, что ты жил на острове.
Итон и Рейчел обменялись насмешливыми взглядами — потом они частенько так делали, когда у них был повод гордиться собой.
— Что смешного? — возмущенно спросила я. — Она же действительно сказала, что ты жил на острове. Правда ведь, Аннелиза?
Аннелиза хмуро кивнула.
— Лонг-Айленд, — в унисон сказали Итон и Рейчел с одинаковыми усмешками.
Ну и что? Я все равно ничего не поняла.
— Лонг-Айленд — это район Нью-Йорка, — сказала всезнайка Рейчел.
— Да. Конечно. Я так и знала. Просто не расслышала, что миссис Биллон сказала именно Лонг-Айленд, — соврала я. — Так ведь, Аннелиза?
— Да, — сказала Аннелиза. — Я тоже не расслышала.
Аннелиза никогда никого не выставляет дурой. Это огромный плюс. И еще она всегда готова поделиться. К слову сказать, в тот день на мне были ее розовые босоножки.
— Лонг-Айленд находится в восточной части штата Нью-Йорк, — продолжал Итон. Его снисходительный менторский тон ясно дал мне понять, что он не поверил, будто я недослышала. Мне это очень не понравилось, и я мгновенно пожалела, что попыталась быть любезной с новеньким.
Он сообщил, что его родители развелись и мама, уроженка Индианы, вернулась на родину, к своим. Трудно было назвать это захватывающей историей. Аннелиза, у которой тоже развелись родители, спросила, живет ли его отец по-прежнему в Нью-Йорке.
— Да, — сказал Итон, переводя взгляд на свои каракули на земле. — Я буду видеться с ним летом и по большим праздникам.
Я могла бы его пожалеть — развод родителей, как мне кажется, это худшее, что может выпасть на долю ребенка; ужаснее может быть только необходимость носить парик после лейкемии. Но трудно сочувствовать тому, кто минуту назад выставил тебя на посмешище лишь из-за того, что ты не знаешь каких-то пустяковых географических фактов.
Рейчел сменила тему разговора и начала расспрашивать Итона про Нью-Йорк, как будто это была ее идея — подойти к новенькому. Они болтали о Музее искусств, Международном торговом центре, здании конгресса и о других местах, где побывал Итон и о которых читала Рейчел.
— В Индианаполисе тоже есть небоскребы и музеи, — сказала я обиженно. Итон явно был из числа тех неприятных персон, которые то и дело говорят: «А вот у нас…» Так что я увела Аннелизу играть в квадрат — пусть эти двое корчат из себя невесть кого.
С тех пор я почти не вспоминала об Итоне, пока он и Рейчел перед началом следующего учебного года не прошли отбор в специализированную группу с особой программой для «одаренных детей». Я терпеть не могла эту программу, потому что всегда чувствовала себя обделенной. Я ненавидела этих самодовольных вундеркиндов, и каждый раз в моей груди клокотала ярость, когда они весело бежали по коридору в свой класс или возвращались с занятий, беседуя о своих дурацких опытах. Например, они мастерили кораблики из пластилина и до отказа нагружали их канцелярскими кнопками. Между прочим, Итон всех обставил, соорудив суденышко, которое приняло на борт девятнадцать кнопок, прежде чем утонуть.
— Подумаешь, — говорила я Рейчел. — Я уже в четыре года бросила играть с пластилином.
Мне всегда хотелось проколоть этот мыльный пузырь, и я твердила, что их «программа» на самом деле предназначена для чокнутых. А когда мне становилось совсем противно ее хвастовство, я напоминала Рейчел, что мне не хватило всего лишь одного балла, чтобы попасть в этот класс, и это случилось только потому, что в день тестирования у меня болело горло. Невозможно на чем-нибудь сосредоточиться, когда трудно глотать. Насчет больного горла — это была правда, а насчет одного балла — нет, хотя я так никогда и не узнала, сколько очков недобрала на самом деле: мама сказала, что это совсем не важно, я ведь и так не похожа на других детей и поэтому вовсе не нуждаюсь ни в какой «специализированной» программе.
Так что если учесть то раздражение, которое я всегда чувствовала при виде Итона, удивительно, что именно он стал моим первым парнем. Удивительно еще и потому, что Рейчел влюбилась в него в самый первый день, в то время как я была в числе поклонниц Дуга Джексона. Дуг был самым популярным мальчиком в нашем классе, и я верила, что у нас с ним что-нибудь получится, когда однажды он вдруг прилепил в своем шкафчике фотографию Хитер Локлер и сказал, что предпочитает блондинок. Это утверждение привело меня в ярость, и я решила подыскать себе другого кандидата, может быть, даже среди шестиклассников. И меньше всего думала о бледном тощем Итоне.
Но однажды, когда я наблюдала за тем, как он роется в ящичке с библиотечными карточками, то внезапно поняла, что нашла в нем Рейчел. Он был такой милый. Поэтому я подошла и как бы случайно столкнулась с ним — мне якобы понадобился соседний ящичек. Он с любопытством взглянул на меня, улыбнулся — на щеках показались ямочки. И тогда я решила, что Итон мне нравится.
Когда я сообщила об этом Рейчел, на той же неделе, то была уверена, что она обрадуется: наконец мы хоть в чем-то пришли к согласию и у нас появилось что-то общее. В конце концов, лучшие подруги должны обо всем думать одинаково, по крайней мере, о том, что касается мальчиков. Однако Рейчел далеко не обрадовалась. Точнее, она разозлилась и, как самая настоящая эгоистка, сказала, что Итон принадлежит только ей.