Грязь
Шрифт:
«Ты великолепна. Сколько возьмешь?» — спрашиваю, делая музыку тише.
«Не знаю, — она колеблется. — Немного».
Она чуть-чуть растягивает слова.
«Немного — это сколько?»
«Ты как думаешь, сколько стоит со мной переспать?»
Она оперлась на окошко. Кажется, нервничает и в то же время устала.
«Ну, не знаю».
Меня застали врасплох. По-моему, так она стоит все три полтинника. Говорю:
«Сто пятьдесят ты стоишь».
Она слегка задумывается. Поднимает глаза к небу и морщит лоб, подсчитывая в уме, потом говорит:
«Согласна. Я сажусь?»
«Конечно. Садись, садись».
Залезает в машину.
Я трогаюсь.
«Красивая машина!»
«Спасибо. Куда едем?»
«Прямо».
Так мы еще немного едем вперед. Движение довольно слабое. Город рассеивается, исчезает. Возникает убогий запущенный деревенский пейзаж, сараи сантехнических, керамических предприятий, завода алюминиевых труб.
«Можно, я сменю музыку?» — спрашивает она.
Мы слушаем последнюю песню Лауры Паузини, ту, с фестиваля в Сан-Ремо.
Она вытаскивает из кармана куртки кассету.
Вставляет ее в магнитолу.
Рок. Тяжелый металл.
«Это что?»
«Сепультура!»
«Ничего себе, круто».
Я кладу руку ей между ног, она делает вид, что не замечает.
Не раздвигает их.
Я вижу по сторонам неплохие грунтовые площадки, где можно притормозить.
«Остановимся тут?» — спрашиваю: мне уже немного надоело ехать.
«Слушай, тут метров через триста направо будет дорога. Езжай по ней».
«Куда ты меня везешь?»
«К себе домой».
«К тебе домой?»
Черт, ну и дела. Я-то думал, мы это сделаем в машине, а я, выходит, ее отымею в постели.
Круто.
Сворачиваю направо.
Дорога, по которой я еду, вся в ямах и грязных лужах.
Я уже перепачкал машину и боюсь за подвеску.
Проезжаем мимо пары развалюшек, заросшего футбольного поля.
«Почти приехали», — она указывает вперед, не переставая жевать.
Проезжаем еще пятьсот-шестьсот метров по грязному полю и останавливаемся перед старым покосившимся домом.
Три этажа.
Черепичная крыша.
Трещины.
Голая штукатурка.
На верхнем этаже свет.
«Вот и приехали», — говорит она и вынимает свою кассету.
Я включаю сигнализацию.
Забираю магнитолу.
Выходим.
«У меня тут машину не украдут?» — спрашиваю я, оглядываясь.
«Не беспокойся».
Иду за ней.
У нее просто классная попка. Она вытаскивает ключи. Отпирает замок на железной двери. Заходим.
Она включает неоновый свет, резкий и ненатуральный. Гостиная. Телевизор.
Диваны и кресла еще обернуты полиэтиленом.
Круглый стол. В центре тарелка для пиццы, а в ней горшок с засохшими цветами. Стены покрыты известью. На картинах нарисованы маслом грустные клоуны.
«Раздевайся!» — говорит она.
«Тут холодновато!»
«Поднимусь, включу отопление».
«Мы здесь будем?»
«Да, на диване».
«О'кей».
Она поднимается по лестнице наверх.
Радиаторов я не вижу.
Совсем.
Хоть и холодно, я возбужден. Мой дружок просится наружу.
Снимаю куртку. Снимаю ботинки. Остаюсь в трусах и рубашке. Она не возвращается. Потом появляется наконец. Она все еще жует свою американскую резинку.
Снимает куртку. Снимает мини-юбку. Трусики. Чулки.
Я тащу ее на диван. Она падает на меня. Я хватаю ее. Поднимаю ей руки. Стягиваю маечку. Снимаю трусики. Она позволяет.
«Тебе нравится, да? Тебе хочется?» — говорю я про себя, и не потому, что по ней это видно, а потому что я возбуждаюсь, когда говорю такие вещи.
Снимаю трусы и беру свой огромный член в руку.
Она лежит на диване, на полиэтилене, я — сверху.
Она глядит на меня томными глазами. Я ищу ее местечко.
Ввожу туда два пальца.
«Ааааааа», — ору я.
Сильнейшая боль в ухе.
Как ожог.
Открываю глаза.
Кто-то взял меня за ухо и выкручивает его, как мокрое белье.
«Ты что делаешь?» — сзади раздается суровый голос.
Меня, голого, стаскивают с дивана и швыряют на пол.
Холодный кафель.
Пытаюсь подняться.
Удар приходится мне по губе.
Я чувствую, что от удара о пол разбил десну.
Меня бьет коренастый мужчина. Волосы седые. Нос как у свиньи. Глаза бычьи. Зверская улыбка показывает обломки, похожие на зубы. На нем замызганная майка. Растянутые и драные серые фланелевые штаны. Все в известке.
В руке длинный зазубренный нож, из тех, которыми хлеб режут.
Откуда он взялся?
Что ему от меня надо?
«Ты что делаешь?» — спрашивает он.
«Кто… я?» — отвечаю, пытаясь подняться.
Он вновь швыряет меня на пол пинком.
«Ты!»
«Я?!»
«Да, ты!»
«Я заплачу. Заплачу».
«Ну, па, оставь его, не делай ему больно», — говорит девушка, натягивая трусики.
Она глядит на меня свысока, как милостивая мадонна.
Я боюсь.
Я до смерти боюсь и не могу не смотреть на этот чертов нож, который у него в руке.
Сейчас меня распотрошат, как свинью. Папа и дочка вместе. Завернут окровавленные останки моего тела в этот проклятый полиэтилен, которым закрыты кресла. Они его положили, чтобы их не запачкать.