Гулящие люди
Шрифт:
Боярин мертвецки спал, храпел со стоном изредка, а Домка, не шелохнувшись, сидела на кровати у господина в ногах.
Очнулся воевода, скинул с себя одеяло, которым был покрыт до плеч, спросил:
– Домка!
– Тут я, отец воевода!
– Чай, я лаялся во хмелю?
– Гораздо лаялся, боярин!
– Хулил кого или так?
– Хулил, боярин, бога и государя… Меня грозил в Москву на пытку дать…
– Тебя ништо! Не потребуют меня к ответу, спи спокойно…
– А потребуют, отец?
– Потребуют? Сама знаешь – моя шкура боярская дороже холопки. Ты тля… Вот перед ними вину свою отдать надо… Держи, голова кружится…
Домка помогла воеводе стать на ноги.
– Веди к образу. Пошто не горит лампада?
– Запахнул ты ее, боярин… кидал в лик рубахой.
– Велик грех окаянному, велик!… Я пожду, заправь фитиль, затепли.
Домка зажгла лампаду и погашенные на столе свечи. Старик стукнул костями колен в пол, сложил на груди обросшие седой щетиной руки, слезным шепотом говорил:
– Владыко милостивый, прости грешника… велико согреших!
Потом читал «Верую» и «Отче наш». Кончив читать молитвы, пал лицом в землю.
– Господи, спаси, сохрани царя государя Алексия, вину мою пред царем очисти, и здравия молю ему…
Воевода указал Домке на ночное дело собрать ватагу бывалых холопей и Сеньку обрядить в боевую справу:
– Пистолей ему не давать!
Старику хотелось самому проверить и оглядеть всех. В последнее время, кроме Домки, воевода никому не верил, – «по рожам увижу, каковы».
Он приказал дворецкому дать ему кафтан и сапоги черного хоза, а когда одевался, в горницу, где еще недавно сидел прикованный к скамье Сенька, робко зашел десятский из Тверицкой слободы. Воевода хотел было прогнать мужика, но раздумал: «Спрошу у него о ворах, што на Волге объявились» – и вышел из своей спальни.
Мужик без шапки кланялся у порога. Воевода, сняв треух, помолился на иконостас, боком оглядывая мужика, спросил:
– С каким делом топчешься тут?
– Да, отец наш, рыбки, стерлядок, тверицкие ловцы тебе прислали и поклон воздать!
– За рыбку скажи спасибо ловцам! А еще как у вас? Не были ли воры, што с Дону на Волгу переметнулись?
– Слышали, отец, слышали, токо они до нас не бывали.
– Живите с береженьем, караулы ночные штоб были еженощно, на крышах ушаты с водой, веники да, как указано мной, от пожога мылен бы не топили, а кузницы были бы за селом в поле…
– То у нас ведетца, батюшка! Сполняем и караулы еженощно, и мерники с водой – все, как положено…
– Добро! Што нынче ловцы-молодцы промышляют?
– Да, батюшко, нынче все поголовно уехали на сей берег… сказывают, их помещик Ворон зазвал… И погребли насельники все, недоросли тож… Много они ему, Ворону-то, приклонны, – икру да рыбу у их скупает по доброй цене…
– Ворон зазвал, сказываешь? Не лгешь?
– Ни, батюшко!
– Ну, иди! За рыбу благодарствую…
Проводив взглядом мужика, воевода вышел на крыльцо в черном кафтане, подбитом куницей, на голове – осенний треух, в руках – плеть, за кушаком – пистолет.
Вглядывался в сумрак. С Волги на город наволокло туманов, небо понизилось, месяц светил за белесыми тучами, но лика своего не показывал, и было от того сияния далекого мутно, сумрачно. Старик думал: «Может быть, хитрый смерд налгал мне о рыбаках? Ну, пущай! Пока не грянут на дело, проведают, есть ли на Волге лодки!»
Воеводе подвели бахмата, и, как указано, у седла два пистолета. Бахмат – густогривый, с крепкими ногами, серый, с крупной головой.
Немой высокий холоп конюх помог боярину вложить ногу в стремя. Сняв треух, воевода покрестился в сторону Спасского монастыря. Тронув бахмата, сказал себе негромко:
– Опасаетца Ворон… поганое мясо! Рыбаки? Поди, лгет мужик…
За рубленым городом, как всегда, воеводу ждала его ватага, ждала на тот случай, если вздумается старику отменить дело.
Воеводу первая встретила Домка, немного впереди нее на пегом коне, издали черном, ждал Сенька, а еще поодаль-десять рослых холопей на сытых конях.
Домка в железной шапке, в кожаной рыжеющей куртке, подбитой панцирем, чернел из-под куртки короткий кафтан, на ногах малые моршни [317] , ноги до колен оголены.
«Не человек спромышлял тебя… черт из железа отлил…» – подумал неведомо почему воевода, оглядывая могучую фигуру Домки.
Тронул легко плетью бахмата, приблизился.
– Ты без оружия пошто? – спросил старик.
Домка откинула чалдар суконный на своем коне, ответила:
– Пистоли иму да келепу, отец. – И накрыла оружие чалдаром.
317
Моршни, как и уляди, – голенища, длинные кожаные.
Домке украшать чалдар воевода не велел – «штоб не было к тому призора».
– Хвалю, – справилась и спряталась… Они тихо подъезжали к Сеньке.
Воевода оглядел гулящего. Заметив при бедре Сеньки только сулебу, сказал тихо, слышала лишь Домка:
– У того, для кого вино взято, окромя сулебы, нет оружья?
– Нет, отец воевода!
– Пасись… – совсем тихо прибавил старик, – огненного бою ему не верь…
– Знаю, отец, только дал ты холопей непошто… от многих людей, коней – сполох… Мы и вдвоем бы…
– За то дал, он впервые зрит широкую волю – конен и оружен от нас, а ну, как внезапу кинется прочь? Ловить было бы кому… – И громко сказал: – Кои люди встренутца да спросят – куда, ответствуй: «Для воеводы списать и составить „Перечневую роспись“, мы-де стенные, пушки проверяем…» Ну, оборотим, хочу тебе наказ дать…
– Слышу я!
Воевода повернул бахмата к дому, Домка тоже поворотила коня.
– Едешь на помещика Воронина, знай – он крепок…
– Ништо, отец, бивали и крепких!