Гуннар Эммануэль
Шрифт:
— Думаю, вам это необходимо.
— По правде сказать… Вы тоже находите это отвратительным, ваше сиятельство?
— Ах, не знаю. Кто видел одного спасителя, видел всех.
— Спасителя?
— Ну да, они ведь всегда грезят о какой-нибудь миссии, эти террористы. Дамьен, наверное, считает себя самим Иисусом. Черт знает, не мечтал ли он о мученичестве, как и его высокий образец. Да, я уже видел подобное, я так давно живу на свете… И когда я смотрел, как умирает этот знаменитый образец… Но вы припозднились, шевалье? Я заждался.
— Pazienza [22] , — тяжело дыша, проговорил Казанова, только что проскользнувший в комнату. — Думал, успею выпить шоколада с печеньем в «Прокопе», но в такой давке… Уф! По-моему, люди сегодня с ума посходили, даже дамы, увы… Вот ваше письмо…
Ришелье вскрыл конверт и прочитал послание, гримасничая словно разнервничавшаяся обезьяна.
— Diantre [23] ! Ну… Этого следовало ожидать.
— Чего?
— Лизетт в опале, наверное, не проявила должного роялизма. Ее уже выдали за егеря из Фонтенбло…
22
Терпение (ит.)
23
Черт! (фр.)
— Нет…
— Да успокойтесь, господин де Рубан. Ваше вино… Бонифас!
С площади опять послышались вопли несчастного.
— Все-таки это ужасно, — сказал Казанова, возвратившись от окна. — Они сдавливают его раскаленными щипцами, а потом льют в раны расплавленный свинец… Я, конечно, не поклонник террористов, но…
— Но если бы его умертвили в тюрьме, мы бы о нем даже не вспомнили. Разве не так?
— Возможно…
— Да, королевская власть не понимает, что ей во благо. Самое простое было бы помиловать его и присудить к пожизненному заключению, а потом пустить гулять сказочку о том, как он в тюрьме раскаялся и с отчаяния лишил себя жизни… Когда власть научится тому, что ни при каких условиях нельзя проявлять жестокость публично?
— Научится…
А несчастный вопил.
— Идите, посмотрите, — позвала малышка Мэрфи. — Начинается самое веселое!
— Сейчас его привяжут к лошадям, — крикнула львица. — Идите же сюда, шевалье!
Казанова устремил взгляд своих живых глаз на рыжеволосую. Ноздри его раздулись.
— По-моему, дамы немного возбуждены, а?
— Вам же известно, шевалье — жестокость с удовольствием помогает Амуру…
— Вы не будете против, если я…
— Приятного времяпрепровождения.
Казанова подбежал к окну и пристроился позади Львицы. Она с готовностью раздвинула ноги, когда он сноровисто задрал ей сзади юбки.
А несчастный вопил.
— Весьма курьезно, — сказал Гримм, делая запись в блокноте. — Не думал, что такое возможно…
— Что именно?
— Поглядите сами! Четверка сильных лошадей тянет из всех сил, и все равно не может оторвать ни рук, ни ног. С другой стороны, они ведь растягиваются как резина эластикум…
— Научно-естественное открытие?
— Кто знает? Надо поговорить с Бюффоном{49}…
— Таким образом, можно сказать, что Дамьен все же принес пользу прогрессу?
— Безусловно, в своем роде… Курьезно!
А несчастный вопил.
Пытка продолжалась уже больше часа. Палачи, ругаясь, хлестали лошадей. Толпа охала и стонала от удовольствия.
— Бедные животные, — крикнула Львица. — Как их бьют!
— Не хотите посмотреть, господин де Рубан?
— Я не в силах. Мои глаза…
— Ну, вы не прожили так долго, как я.
Начало смеркаться. Казанова вошел в Львицу сзади, и та зарычала от наслаждения. Малышка Мэрфи кипела от ревности. Дабы показать свою власть, она увлекла Бонифаса за китайскую ширму. Отвергнутый слуга отошел в сторонку, чтобы удовлетвориться собственноручно.
Начало смеркаться, и палачи, чтобы довести дело до конца, принялись отрубать преступнику ноги.
— Ваша слава несколько преувеличена, — прошептала голодная Львица.
— Pazienza…
— Курьезно, — сказал Гримм. — Он все еще жив. Сколько это продолжается?
— Меня не спрашивайте. У меня остановились часы.
Костер был давно разожжен, и палачи бросили изуродованное тело в огонь. Несчастный был еще жив, и его голова дернулась от боли, когда загорелись волосы, дернулась, точно Дамьен отказывался верить в происходящее или удивляться.
— Ну, господин де Рубан, вы слышали новость о Лизетт.
— Да.
— И теперь излечились от иллюзий?
— Может быть. Не знаю.
— В дальнейшем вам надо держать себя в руках.
— Понимаю.
— Но это в высшей степени курьезно. Он еще жив!
Толпа взвыла, когда покалеченное тело швырнули в огонь.
Сердце несчастного билось, он был еще жив.
— Смотрите, господин де Рубан. Вот что бывает с глупцами, которые самостоятельно вмешиваются в историю. У вас в мыслях было нечто подобное?
— Случалось пару раз… Но больше всего…
— Да?
— Я хотел выйти из истории.
— Но история этого не позволяет, господин де Рубан.
— Кажется, я это заметил…
— Нет, просто непостижимо… Он уже почти превратился в головешку, а голова дергается… Он еще жив!
Однако Гримм остался единственным зрителем. Давно смерклось, и слуги зажгли свечи. Ришелье стоял, погруженный в размышления, указательным пальцем раскачивая свои часы. На чистом золоте сверкал лучик света.
— Да, он жив! Это сенсационно…
Казанова с дамами, проголодавшиеся после любовных трудов, накинулись на еду. Альфонс, позабыв о всяческих рангах, рухнул в кресло — он был раздавлен.