Гусар бессмертия
Шрифт:
Еще в Минске Ламберт получил известие, что на помощь находящимся в Борисове саксонцам спешно выдвинута польская дивизия Домбровского. Граф стремительно двинулся на город, чтобы опередить противника, и лишь чуть не успел в своем начинании.
Русский авангард и польская дивизия подошли к Борисову практически одновременно. Ламберт отреагировал первым и атаковал неприятеля, не давая ему возможности перестроиться из походного порядка в боевой. Пока кавалерия обрушилась на Домбровского (впрочем, кони порядком устали, вдобавок вокруг был глубокий снег, и потому «обрушилась» – слово не совсем точное), пехота двинулась на штурм городских укреплений.
Шеф александрийцев сам возглавил атаку заколебавшихся было Тринадцатого и Тридцать восьмого егерских полков. Взбодренные присутствием любимого начальника егеря пошли в штыки лихо, не обращая внимания на огонь.
– Граф наш ранен! – Орлов со своим эскадроном как раз вышел из боя в резерв, и тут до него неведомыми путями долетела недобрая новость.
Гусары заволновались. И тут же передали еще одно известие о шефе. Ламберт категорически отказался покинуть поле боя и заявил, что либо умрет здесь, либо дождется, пока ему отведут квартиру в городе.
Фраза Карла Осиповича подействовала. Борисов был взят. Равно как и поляки отбиты и были вынуждены отступить прочь.
Следующим вечером Орлов сидел в кружке офицеров и слушал рассказ Мадатова о предупреждении графа. Когда раненого уже днем увозили наконец-то в тыл, он по дороге осматривал берега Березины и в итоге решил: грядущая переправа Наполеона будет у Студянки. Любое другое движение французов будет лишь маскировкой перед решительным прорывом.
Ответа Чичагова, равно как и решения на этот счет, простые гусарские офицеры знать не могли. Да и знали бы – что они бы изменили, учитывая малые чины и воинскую дисциплину?
Ранение одного из лучших русских генералов тоже сыграло свою роль в последовавшем затем сражении с французами на Березине.
Все вышло так, как предполагал Ламберт. Только русских войск у Студянки практически не было. И, в точности по прогнозу русского генерала с французской фамилией, перед этим было нанесено несколько отвлекающих ударов. Одним из них был разбит отряд генерала Палена. Перевес сил у французов был такой, что отряд начал отступление, едва не переросшее в паническое бегство. Обстоятельства препятствовали отходу. Дорога и узкий мост мгновенно оказались заставленными обозами и орудиями. До разгрома оставались мгновения, и тут перед Александрийцами появился князь Мадатов.
– Гусары! Я скачу на неприятеля! – патетично выкрикнул полковник. – Если отстанете – меня ждет гибель. Неужели вы хотите погубить всех своих начальников?
Мадатова знали. Если кто в сумятице боя не расслышал слов, то все равно сумел понять, о чем прокричал русский князь из далекого Карабаха. Стремительная самоотверженная атака черных гусар дала остальному отряду самое главное – время. Пехота успела организованно выйти из безнадежного боя, артиллерия – вывести свои пушки.
Вот только вернулись из атаки далеко не все…
Вечером у костра Орлов перебирал в памяти выбывших из строя гусар эскадрона. Был тяжело ранен Мезенцев, много простых гусар поплатились ранами или смертью, и на душе было опустошенно и грустно.
Сам ротмистр уцелел каким-то чудом. Он лишь потерял где-то свой кивер и теперь сидел в какой-то меховой шапке, которую сумел раздобыть для него заботливый Аполинарий.
Уцелевшие офицеры устало спали тут же, прямо на снегу. Лишь Лопухин сидел рядом и отрешенным взглядом смотрел на огонь. И прошло немало времени, прежде чем усталость сумела навеять на двух приятелей спасительный сон…
Часть наполеоновской армии прорвалась, однако это не означало для нее спасения. Ударили сильные морозы. Плохо одетые европейцы сотнями замерзали прямо по дороге. Многие тихонько засыпали на привалах – чтобы никогда больше не проснуться. Многоязыкая армия еще была способна на отчаянный прорыв, но ни для какого другого боя не годилась. Да и то не вся армия, а лишь отдельные ее части. Те, которые сумели сохранить некое подобие дисциплины в расчете, что вместе легче вырваться из ледяного ада.
Большинство же просто брели – кто – толпой, кто – небольшими группами, частью уже без оружия, всегда – без коней и пушек. Брели, надеясь неизвестно на что, просто по инерции беглецов.
Теперь ни о каком параллельном преследовании не было речи. Главные силы русской армии остались позади, преследуя уходящих, но, как и прежде, повсюду хищными волками рыскали летучие отряды. Нападали при каждом удобном случае, производили опустошение в рядах и спокойно отходили в сторону – передохнуть.
Создавалось впечатление, что некто на небесах решил примерно покарать богоотступников, раз и навсегда запретить даже смотреть в сторону востока.
В плен попасть – и то стало проблемой. Пленных надо как минимум кормить, стараться сохранить их жизни. Вырвавшиеся вперед партизаны зачастую сами испытывали лишения в бедном литовском краю. Так стоит ли обременять себя лишними проблемами? Гостей никто не звал, и нечего им пенять на суровый прием.
Часто казаки проезжали мимо безоружных, устало бредущих толп, если было что – отнимали, не было – спокойно ехали дальше по своим делам, предоставляя закутанных во всевозможное тряпье оборванцев собственной горемычной судьбе.
Эскадрон Орлова занял пустующую помещичью усадьбу в нескольких верстах от дороги. Судя по всему, ее владелец – польский шляхтич – решил не испытывать судьбу при возвращении русских. Многие паны приветствовали здесь Наполеона в надежде, что тот неизвестно почему вдруг захочет возродить Польское царство. Теперь надежды умерли, а их место занял страх. Измена присяге вполне могла повлечь за собой конфискацию земель, а то и что-нибудь более суровое. Большинство шляхтичей торопливо раскапывали на дне сундуков русские мундиры, некоторые же – предпочли сбежать, пока еще были свободны дороги.