Гувернантка
Шрифт:
Равиль сорвал пломбу. Ключиком, висевшим нашее, отпер замок. КузьмаЕгорович и сам уже был тут как тут, помогал, отодвигал тяжелые металлические шпингалеты. Народ смотрел завсем этим с некоторой боязливой оторопью.
Мент спрятал пистолет в кобуру. Напорожек-крыльцо подтянулась Жюли. КузьмаЕгорович, едвадвери фургонараспахнулись, ловким пируэтом взлетел внутрь и тут же появился со свиным окороком в руке:
– - Ну! налетай, ребята! угощаю!
– - и протянул копченую ногу в толпу, которая испуганно отступила, образовав перед фургоном пустой полукруг.
Вилась, посвистываламетель.
– - Ну, кто смелый?!
Смелых не оказалось.
КузьмаЕгорович размахнулся окороком как спортивным снарядом и метнул его прямо в толпу:
– - Кушайте наздоровье!
– - Виртуоз!
– - шепнулаНиките восхищенная Вероника.
КузьмаЕгорович то скрывался в недрах, то появлялся в проеме и швырял в толпу связки колбас и гирлянды сосисок, огромные рыбины и баночки с икрою, бутылки коньяку и шампанскогою Народ постепенно приходил в себя, подтягивался к фургону. Вот кто-то понахальнее залез к Кузьме Егоровичу -- помогать, вот еще одиню КузьмаЕгорович оценил, что дело пойдет и без него, выпрыгнул наружу.
Толпасильно поредела. Плакатиков видно не было. Однатень, другая, третья -- сквозь снежную пелену -- мелькали с ношами под мышками.
КузьмаЕгорович взошел накрыльцо.
– - А ну, ребята!
– - сказал.
– - У кого есть время -- заходи! Отметим Христовое Рождество, -- и обнял Жюли эдаким чисто российским манером (вспыхнул вероникин блиц).
– - Принимай гостей, хозяюшка!
Но желающих не нашлось. Или, может, просто со временем у них у всех было туго: последние пикетчики, нагрузившись, чем осталось, покидали поле боя, оставляя по себе истоптанный снег, пустой фургон даваляющиеся наземле гневные плакаты, заметаемые метельюю
Милиционер, достававший давечапистолет, обратился к Равилю, который провожал взглядом остаточные молекулы разгневанного народа:
– - Товарищ майор, можно уйти пораньше? Мне позвонили: в двадцать часов, ровно, женасынародила. Тоже в милицию парень пойдетю
Нестарая женщина(хоть и в штатском, аявно военная) и аналогичный молодой человек мыли накухне посуду. Двое других парней, доубирающие разоренный пиром стол, попутно успевали перехватить то рюмочку, то кусочек провизии.
КузьмаЕгорович в пижаме шел полутемным коридором. Перед поворотом воровато огляделся и шагнул к двери, из-под которой выбивалась полоскасвета, чуть приоткрыл: Жюли лежалав постели, по складам разбирая передовицу ЫПравдыы.
КузьмаЕгорович скользнул в комнату и накинул изнутри крючок. Жюли оценила.
– - Кузьма, -- сказалапо-русски, коверкая слова.
– - Вы же поставили условием воспитывать девочку.
КузьмаЕгорович как бы не слышал, агромко дышал и шел наЖюли страстно, сосредоточенно.
– - В вашем положении опасно заводить сомнительные связи, -- защебеталаЖюли по-французски, но интонация явно расходилась с буквальным смыслом произносимого.
КузьмаЕгорович столь же страстно и решительно, как шел, взял из рук гувернантки ЫПравдуы и бросил напол, потом выключил свет, примостился.
– - Но право же, -- лопоталаЖюли по-французски и нежно.
– - Я так давно этого не пробовала! должно быть, разучилась, -- асамаКузьму Егоровичаласкала.
Метель билась заокном, яркая в пламени ртутного дворового фонаря. КузьмаЕгорович напрягался изо всех сил, но по лицу было видно, что ничего не получается. Скупая мужская слезавыкатилась из левого глазаКузьмы Егоровичаи замерла, подрагивая, нащеке.
Для Жюли все это в каком-то смысле было испытанием профессиональной чести, но через минуту и онапоняла, что дело швах: ласки из эротических стали постепенно жалостливыми, сочувствующими, и из глазатоже выкатилась слеза.
– - Уйдут, -- тихо прокомментировал КузьмаЕгорович неудачу.
– - Теперь отчетливо вижу: уйдутю
Назакрытом теннисном корте сияло искусственное солнышко над искусственной травкою. КузьмаЕгорович, хоть и выглядел, мягко скажем, странно в спортивном одеянии, играл удовлетворительно.
Партнер, знакомый нам Седовласый, паснул мяч с репликой:
– - Значит, трудно, говоришь, сегодня в России настоящему коммунисту?
– - В каком это смысле?
– - опустил КузьмаЕгорович ракетку.
Молодой человек, тот, кто обычно ассистировал Седовласому при просмотрах, поднес Кузьме Егоровичу мяч нагазетке ЫФигароы с фотографией Кузьмы Егоровичав обнимку с Жюли: накрыльце, в рождественскую ночь.
КузьмаЕгорович взял газетку.
– - Выучился уже, или дать перевод?
– - спросил Седовласый.
– - Играйте, Борис Николаевич, -- обратился КузьмаЕгорович к сидящему рядом Ельцину и вышел вон.
Никитас ансамблем намаленькой ресторанной эстрадке пели мрачную свадебную песню.
Несколько официантов, уборщицы посуды, буфетчицасгрудились в кухонном закутке возле портативного телевизора, по которому передавалось какое-то важное кремлевское заседание.
– - Ну?
– - агрессивно подскочил к группке оторвавшийся наминутку от плиты повар с длинным ножом.
Никитадопел. Публикавзорвалась аплодисментами и восторгами несколько, может быть, пьяноватыми. Никитаснял гитару, направился застол, нажениховское свое место, рядом с которым, одетая в белое и в фату, поджидалаВероника.
– - Горько!
– - закричал гость со значком Ыветеран партииы.
– - Горько! Горько!
– - подхватили остальные.
– - Варвары, -- прокомментировалаВероникаи поцеловалась с Никитою.
– - Раз, два, три, четыре, пятью -- считали варвары хоромю
В этот как раз момент тяжелый лимузин Кузьмы Егоровичаподкатил к ресторанным дверям.
КузьмаЕгорович сидел, не трогаясь с места, и не то что бы плакалю словом, это было Прощальное Сидение. Потом полез в подлокотный тайничок, достал коньячную фляжку. Разведя руками, улыбнувшись как-то виновато, пояснил водителю и Равилю: