Чтение онлайн

– Помрачение рассудка… Должно быть, так. Поэтому он и напился, как сотня псов, и увенчал свой ужин целой чашей кофе, смешанного с медом и перцем…

– Такого просто не может быть, Марсия, ты бесстыдно лжешь!

– Не сердись, добрая моя сестричка! Об этом мне самой рассказал поваренок, который приносит нам еду из дворцовой кухни. Он слышал, как об этом главный повар рассказывал со смехом постельничему. Слышал он и то, как громко смеялись эти двое над нашим повелителем, почему-то называя его глупцом и шутом…

– Я не могу не верить тебе, сестра! Но я не могу и поверить в то, что ты рассказываешь. Похоже, что против нашего повелителя, доброго, мудрого и милосердного халифа Гаруна аль-Рашида затевается целый заговор.

– Ох, сестра, мы с Иланой думаем об этом весь сегодняшний день… И ничего придумать не можем. Должно быть, это в наших с ней мозгах наступило временное помутнение. Мы потому и пришли в тебе, добрая наша Зульфия, одна лишь ты в силах разобраться во всей этой странной истории.

Затихли шаги двух девушек в полутьме гарема. Но не сдвинулась с места Зульфия. Вновь и вновь повторяла она слова своих сестер, пытаясь найти во всем этом какие-то общие черты, силясь понять, что же скрывается за таким внезапным и полным преображением их великолепного повелителя.

Ужасным, безнадежным, убийственным было возвращение во дворец. Гарун аль-Рашид никогда раньше не задумывался о том, как же сильно могут болеть душевные раны. Но сейчас его душа болела так, что слезы затмевали мир вокруг. Обрести любимую и потерять, вознестись к самым вратам рая и упасть на самое дно боли было дано ему в один день. Никогда халиф не верил в чудеса, но не мог не поверить в то, что случилось сегодня с ним. Вновь и вновь вспоминал он, как уходила из жизни единственная женщина, что, казалось, была предназначена ему самой судьбой. Вновь и вновь перед его взором вставал тот миг, когда едва заметная дымная лента втянулась в камни медальона, навсегда разлучив его со счастьем.

Уже давно село солнце. Взошла на небо красавица луна, подарив умиротворение и покой всему живому. Но не спал халиф, раз за разом переживая величайший миг своего счастья и свою боль, раз за разом возвращаясь мысленно в тот первый день, когда увидел он смеющиеся золотые глаза Джамили.

Но не зря говорится, что даже с самой страшной бедой надо прожить ночь.

Утро застало халифа пред обширным пергаментом. Калам скользил уверенно и быстро. Несколько раз халиф оборачивался к своему доверенному Муслиму и задавал ему короткие вопросы. И затем, услышав ответ, вновь возвращался к письму.

Наконец его труд был завершен. Устав от долгого сидения, Гарун аль-Рашид встал и, потянувшись, вполголоса позвал:

– Умар!

– Слушаю и повинуюсь, о великий халиф! – проговорил визирь, появляясь в проеме двери. Он, казалось, только и ждал этого зова.

– Сегодня будет долгий и тяжкий день. Я хочу, чтобы на церемонии упокоения появились и родные красавицы Джамили…

– Она уже предупреждены, мой господин.

– Хочу, чтобы только те, кто мне действительно предан, были в этот час рядом со мной…

– Я позабочусь обо всем, мой халиф.

– Когда же опустится солнце, я хочу вкусить отдохновения. Но об этом я распоряжусь позже. А сейчас… Идем, у нас впереди трудный день.

Церемония упокоения членов царствующей семьи оказалась неожиданно очень скромной, но полной высокого достоинства. Безмолвно стоял у самого склепа Сирдар-торговец. Еще вчера это был пышущий жизнью нестарый мужчина. Сейчас же напротив халифа безмолвно плакал сгорбленный седой старик. На его руку опиралась женщина под непроницаемо-черным чаршафом. Ее тихий плач был единственным звуком, который в эти бесконечные минуты раздавался у усыпальницы халифов.

Визирь Умар, который не мог не видеть, сколь тяжкое горе постигло Гаруна аль-Рашида, тем не менее кипел от гнева. Ибо он не понимал, как халиф, великий халиф, мог унизиться до того, чтобы полюбить какую-то простушку, девчонку из лавки. Визирь думал: «О Аллах, да если бы я был халифом, властелином великой страны и великого города, я бы никогда не посмел уронить в городскую пыль великое достоинство владыки. Я бы смиренно слушал своих сановников и выполнял бы лишь то, что советуют мне они и то, что диктует мой царственный разум. Я бы…»

О, визирь еще не понимал, что сейчас его мысли были куда более крамольны, чем самые коварные планы самого кровавого заговора. Ибо стоило лишь кому-то пытаться, пусть и мысленно, поставить себя на место владыки, как он уже становился тем, кто мечтает это царственное место захватить.

Негодовал визирь еще и потому, что ему, именно ему необходимо было найти ответ на все недоуменные вопросы, которые вскоре непременно прозвучат из уст владык сопредельных и далеких стран и княжеств. Именно ему предстояло придумать целую легенду о появлении никому не известной девушки и о ее внезапной смерти.

Но кипеть, негодовать и возмущаться визирь мог мысленно. А внешне это был человек, убитый горем ничуть не менее, чем сам великий Гарун аль-Рашид.

Вскоре все завершилось. Ушли убитые горем родные несчастной Джамили, сел в богатый паланкин халиф, поднялась в седла личная гвардия Гаруна аль-Рашида. Вскоре за процессией закрылись дворцовые ворота. Все стихло в никогда не смолкающем городе.

И тогда к халифу подошел Муслим, его верный раб, преданный владыке более, чем может быть предан человеку его пес.

– Великий халиф, – едва слышно произнес он. – По дворцу ходят странные слухи, глупые наложницы решили, что тебя убили, а на твое место поставили другого, подставного безголового шута.

– О Аллах, они и дня не могут прожить без своих глупых распрей… Но я ждал этого, друг мой. Прошу тебя, сделай так, чтобы в большом зале для приемов собрались все, кто вчера с почтением встречал этого мальчишку, Абу-ль-Хасана. Да приведи этих болтливых дурочек. Они, сами того не ведая, сделали то, на что не мог решиться я сам… Столь долго не мог решиться. Собери всех в тот час, когда окончится вечерняя молитва.