Харбин
Шрифт:
Сорокин беззвучно шевелил губами.
Мироныч отодвинулся и обречённо сказал:
– Видать, отбегался Михаил Капитонович, дорогой мой начальник! Какую-то прабабушку вспоминает…
Александр собрал своих ребят в саду, в доме тридцать человек не поместились, в первом ряду был Серёжа Арцишевский.
– Поговорим коротко! На длинные разговоры нет времени! Серёжа, сколько твоих?
– Шестеро!
– Хорошо! Вы пойдёте со мной! Машина есть?
– Да, грузовой «форд»!
– В самый раз, с вами поговорим отдельно!
Серёжа кивнул.
Александр распределил группы, часть людей он поставил у жандармерии, часть направил к интендантским складам, несколько человек должны были наблюдать за миссией.
– На этом – всё! Выходите на точки прямо сейчас, с полицией и жандармерией не связывайтесь, находите возможность улаживать конфликты. Серёжа, где машина?
– Здесь, недалеко!
– Ребята знают?
– Да!
– Тогда всё, садитесь и ждите, мы сейчас подойдем.
Когда все разошлись, Александр с Сергеем прошли в дом.
– Ну что от твоих? – спросил Сергей.
– Ничего! Ни от кого!
– Что думаешь делать?
– Когда придут войска и разберёмся с японцами, попробую найти их в Дайрене.
– Думаешь, пустят?
– Обещали!
– Ну, Бог в помощь! А Мура?
Саша пожал плечами и опустил голову.
Они вышли на Большой проспект, грузовичок стоял рядом с гостиницей «Нью Харбин», Сергей сел за руль, Александр – рядом.
– Куда?
– Пинфань!
Сергей удивлённо посмотрел.
– В Пинфань! – подтвердил Александр.
Дорога на Пинфань в 731-й отряд была пустая, только по обочине на расстоянии километр-два стояли праздные китайцы.
– Наши? – спросил Серёжа.
Александр кивнул.
Когда подъехали на площадку перед воротами, с удивлением обнаружили, что ворота открыты настежь.
Александр и Сергей вышли из кабины, ребята спрыгнули из кузова, и все пошли к воротам. Громадная территория отряда была пуста, японцы успели эвакуироваться и вывезти всё, что смогли. Александр и Сергей вошли в первый корпус, поднялись по лестнице на верхний этаж и стали обходить помещения. Везде были видны следы бегства. В палатах было перевёрнуто постельное белье, валялись стальные, блестящие медицинские подносы, осколки кухонной посуды, много бумаг на японском языке… Когда они вышли из корпуса, к ним подбежал один из Серёжиной группы и позвал за собой. Сергей и Александр увидели, что он испуган, и пошли за ним. Рядом с большой кочегаркой с двумя высокими трубами была громадная яма, в которой лежали обожжённые тела.
– Смотри, гады! Видимо, сожгли последних свидетелей! Керосином облили…
На краю ямы стоять было мерзко и страшно. На дне лежали обгоревшие тела пяти или шести человек.
Александр развернулся и не заметил, что его каблук вывернул из земли лоскут сиреневого ситца, из которого шили женские халаты.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
1992 г. Май
Знакомый, приятный и очень добрый запах дотронулся до ноздрей.
Степан Фёдорович открыл глаза. Не открыл, а только приоткрыл, насколько смог, потому что веки были тяжёлые, набухшие, и там, где они должны были складываться, они не складывались.
Глядя через узкие щёлочки и следя взглядом за траекторией запаха, Степан Фёдорович в косом солнечном луче через шевелящуюся полупрозрачную кисею занавески увидел на подоконнике вазочку с водой. В ней стояла зелёная ветка с густым бутончиком маленьких белых цветов.
«Черёмуха, – улыбнулся Степан Фёдорович, – Марьяшка принесла. Умница!»
Степан Фёдорович понял, что он проснулся, запах черёмухи его вернул…
Он лежал на широкой больничной кровати под большим одеялом в белом пододеяльнике. Руки покоились поверх, ладонями наружу, чужие. Рядом с кроватью стояла высокая железная штанга с нацепленным на ней стеклянным баллоном, из которого иглой прямо в вену был воткнут прозрачный катетер.
«Чё-то вливают! И-иху мать! – с удивлением подумал он. – С чего бы это? Вчера до укола всё было в норме».
Он обвёл взглядом стены.
Палата была другая. Он лежал один. Справа от кровати на тумбочках стояла какая-то аппаратура, во вчерашней палате её не было, и дверь была другая, с прозрачным стеклом, как в реанимации. Степан Фёдорович пошевелил пальцами и попытался их согнуть. Получилось плохо, пальцы почти не гнулись и были почему-то толстые, как будто их надули.
«Как веки!» – подумал Степан Фёдорович.
Он провёл сухим языком по трещинам на губах и ощутил, что ему плохо дышится. Ему было трудно дышать, почти невозможно.
Его снова опахнуло свежим воздухом от окна, с запахом черёмухи.
«Марьяша, только она могла… На кого она похожа?.. Рыженькая, без веснушек… На кого-то она похожа! На ту сестричку, рыженькую, но с веснушками, под Кенигсбергом, в сорок пятом! В марте. Тоже санитарка, медработник! Я ещё о ней соседу рассказывал, когда Марьяша зашла к нам в палату в первый раз, что они похожи, очень. Обе рыженькие, и обе такие добрые. Только одна с веснушками. Та, в сорок пятом…»
Мысль прервалась. Степан Фёдорович сильно-сильно попытался вздохнуть, но у него опять ничего не получилось. Через тоненькую дырочку в горле просвистело совсем немного воздуха. Совсем мало.
Он задыхался. Горло тоже стало толстым, как пальцы и веки, и не дышало.
Всё, что он сейчас видел через щёлочки глаз, начало белеть от краев, как будто бы углы комнаты, стен, пола и потолка сгущались туманом и туман сходился к середине, к центру. Всё становилось туманным и белым.
Он пошевелил пальцем и нащупал холодную штуку с кнопкой, нажал и понял: «Пора!..»
Он увидел, как в палату ворвались люди в зелёных рубахах и штанах. Они притащили с собой ещё одну железную штангу со стеклянной банкой и прозрачным катетером, тележку с блестящими железками и коробочками и плотно обступили кровать. Он увидел, что они стали что-то делать с лежащим на кровати пожилым мужчиной. Они вкалывали ему шприцы, воткнули в локоть катетер, налепили на грудь присоски с проводами. Они говорили слова, много, из них Степан Фёдорович уловил только «аллергический криз» и «отёк Квинке».